Как зека Солженицын «сидел» в ГУЛАГЕ

Судите сами. Всю войну Солженицын вел дневник, что было строго запрещено. Но не попался, избежал штрафбата, а значит 80% смерти. Попался на письмах, которые отправлял своему другу Николаю Виткевичу. В них он ругательно высказывался о «Пахане», под которым легко угадывался Сталин, сравнивал сталинские порядки с крепостным правом и говорил о создании после войны «организации» для восстановления «ленинских» норм.

Долгое время все сходило с рук, лишь в январе 1945 года, то ли птица удачи отлучилась, то ли друзья обнаглели и перестали шифроваться –письма вызвали подозрение военной цензуры. Солженицына и Виткевича арестовали, нашли у них «резолюцию» осуждающую действующий порядок. Виткевича осудили на 10 лет лагерей, Солженицына на восемь, естественно перед этим лишив воинских званий. Если кто скажет что жестоко, тот будет неправ. Учтите, был, хоть победный, но военный 45-й год. Офицеров уличенных в антигосударственной деятельности судили по законам военного времени, могли бы дать расстрел или минимум штрафбат. А Солженицыну повезло.

Следствие и допросы длились до 25 мая. То есть уже победа. И вместо полагающегося по военному времени расстрела всего лишь отсидка. Это ли не удача.

В 1970 году в биографии для Нобелевского комитета Солженицын писал о своих лагерных годах: «Работал чернорабочим, каменщиком, литейшиком». А через пять лет, выступая перед большим собранием представителей американских профсоюзов в Вашингтоне, начал свою речь страстным обращением: «Братья! Братья по труду!» И опять представился как пролетарий: «Я, проработавший в жизни немало лет каменщиком, литейщиком, чернорабочим…» Американцы слушали пролетария, затаив дыхание.

Но лукавил Александр Исаевич. Не был он никогда простым работягой, «мужиком на зоне. Не держал в руках кайло и лопату, не таскал тележку с рудой. Всегда старался заполучить начальственную или какую иную должностишку, подальше от физической работы. По лагерному говоря всегда норовил стать «придурком». Причем признается в этом сам. В Ново-Иерусалимском лагере застегнув на все пуговицы гимнастерку и выпятив грудь явился в кабинет директора кирпичного завода. «Офицер? — сразу заметил директор. — Чем командовали?» — «Артиллерийским дивизионом!» (соврал на ходу, батареи мне показалось мало). — «Хорошо. Будете сменным мастером глиняного карьера». Так добыта первая должностишка. Солженицын признаётся, что, когда все работали, он «тихо отходил от своих подчиненных за высокие кручи отваленного грунта, садился на землю и замирал».

Как пишет его первая жена Решетовская, цитируя его письма, на кирпичном заводе муж работал на разных работах, но метил опять попасть «на какое-нибудь канцелярское местечко. Замечательно было бы, если бы удалось». Мечту сумел осуществить в новом лагере на Большой Калужской (в Москве), куда его перевели 4 сентября 1945 года. Здесь ещё на вахте он заявил, что по профессии нормировщик. Ему опять поверили, и благодаря выражению его лица «с прямодышашей готовностью тянуть службу» назначили, как пишет, «не нормировщиком, нет, хватай выше! — заведующим производством, т.е. старше нарядчика и всех бригадиров!»

В лагере на Калужской он находился до середины июля 1946 года, а потом — Рыбинск и Загорская спецтюрьма, где пробыл до июля 1947 года. И там работал не землекопом, а нормировщиком. Затем устав от «тяжкого» труда нормировщика представляется не кем иным, как физиком-ядерщиком и его направляют в «шарашку»- Марфинскую спецтюрьму, в научно-исследовательский институт связи.

В институте кем он только не был — то математиком, то библиотекарем, то переводчиком с немецкого (который знал не лучше ядерной физики), а то и вообще полным бездельником: опять проснулась жажда писательства, и вот признается: «Этой страсти я отдавал теперь все время, а казённую работу нагло перестал тянуть». Солженицын пишет, что там от него требовались, в сущности, лишь две вещи: «12 часов сидеть за письменным столом и угождать начальству». Вообще же за весь срок нигде, кроме этого места, рабочий день у него не превышал восьми часов.

Картину дополняет Н. Решетовская: «В обеденный перерыв Саня валяется во дворе на травке или спит в общежитии. Утром и вечером гуляет под липами. А в выходные дни проводит на воздухе 3-4 часа, играет в волейбол». Жил в просторной комнате с высоким потолком, с большим окном. Отдельная кровать (не нары), рядом — тумбочка с лампой. «До 12 часов Саня читал. А в пять минут первого надевал наушники, гасил свет и слушал ночной концерт». Кроме того, Марфинская спецтюрьма — это, по словам самого Солженицына, ещё и «четыреста граммов белого хлеба, а черный лежит на столах», сахар и даже сливочное масло, одним двадцать граммов, другим сорок ежедневно. Л. Копелев уточняет: за завтраком можно было получить добавку, например, пшённой каши; обед состоял из трех блюд: мясной суп, густая каша и компот или кисель; на ужин какая-нибудь запеканка. А время-то стояло самое трудное — голодные послевоенные годы…

Солженицын весь срок получал от жены и её родственников вначале еженедельные передачи, потом — ежемесячные посылки. Кое-что ему даже надоедало, и он порой привередничал в письмах: «Сухофруктов больше не надо… Особенно хочется мучного и сладкого. Всякие изделия, которые вы присылаете, — объедение». Жена послала сладкого, и вот он сообщает: «Посасываю потихоньку третий том «Войны и мира» и вместе с ним твою шоколадку…».

Страстью Солженицына в заключении стали книги. В Лубянке, например, он читает таких авторов, которых тогда, в 1945 году, и на свободе достать было почти невозможно: Мережковского, Замятина, Пильняка, Пантелеймона Романова: «Библиотека Лубянки — её украшение. Книг приносят столько, сколько людей в камере. Иногда библиотекарша на чудо исполняет наши заказы!». А в Марфинской спецтюрьме Солженицын имел возможность делать заказы даже в главной библиотеке страны — в Ленинке.

Вот в тюрьме Солженицын и начал писать: «Тюрьма разрешила во мне способность писать, и этой страсти я отдавал теперь всё время, а казённую работу нагло перестал тянуть». Свидания с родственниками проходили на Таганке, в клубе служащих тюрьмы, куда арестантов доставляли из других мест заключения. Н. Решетовская так описывает одно из них: «Подъехала никакая не «страшная машина», а небольшой автобус, из которого вышли наши мужья, вполне прилично одетые и совсем не похожие на заключенных. Тут же, ещё не войдя в клуб, каждый из них подошел к своей жене. Мы с Саней, как и все, обнялись и поцеловались и быстренько передали друг другу из рук в руки свои письма, которые таким образом избежали цензуры».

Но в мае 1950 года над Солженицыным опять сгустились тучи. Его выпирают из «шарашки». Сам Солженицын утверждает что из-за «политических размолвок» с начальством, но его сослуживцы утверждают другое. Он всегда отличался неуживчивым характером, любил «ловить звезду». Стал вставать в позу, перестал угождать начальникам, дерзить им. А кому нужен «придурок» который ни хрена не делает и в то же время встает в позу. Его этапируют в Бутырскую тюрягу, а дальше должен последовать этап на Крайний Север, как подельнику Виткевичу.

Тут говоря грубо, Александр Исаевич пересрался. И сделав необходимые выводы, попросился к «куму» и предложил свои услуги в качестве тайного осведомителя, проще говоря «стукача». За добровольное сотрудничество был направлен в Степлаг, в Казахстане. Это конечно не «шарашка» в Москве, но и не Колыма. Тем более что и в Экибастузе, по указанию оперчасти зека Солженицина – агента «Ветрова», определили на «теплую должность». Сперва нормировщиком, а затем вообще бригадиром. «Я хорошо помню, как в одной из бригад, на морозе со степным ветром таскал шпалы и рельсы для железнодорожного пути в первый угольный карьер – такое не забывается. А вы все рабочее время грелись в теплом помещении конторки». (Из открытого письма его солагерника по Кенгирскому лагерю Семена Бадаша».

По словам писателя, будучи завербованным агентом «Ветровым», он ни одного доноса никогда не написал. Но в это верится с трудом. Держали бы лагерные начальники три года саботажника-стукача. Да наверняка нашли бы методы воздействия на строптивого агента, или попросту сдали бы его зекам. Но они его почему-то берегли. Так во время Кегирского восстания заключенных у него обнаружилась раковая опухоль и его положили в лагерную больницу. Вообще темная история - операцию делал некий доктор Янченко, хотя по свидетельству всех зеков в Экибастузе был всего один хирург – минчанин Петцольд.

Причем этот самый никому неведомый Янченко так мастерски сделал операцию, что Солженицын прожил после нее 55 лет и дожил до 90 годков. И это в лагере, при минимуме медикаментов и инструментов. Правда это или легенда оперов, с целью «прикрыть» агента неизвестно. Но когда танки месили восставших зеков, Солженицын лежал в больнице и никакого участия в восстании не принимал. «…Когда после нашей 5-дневной, с 22 по 27 января, забастовки-голодовки объявили о расформировании лагеря, вы, чтобы снова избежать этапа, легли в лагерную больницу, якобы со «злокачественной опухолью». (Семен Бадаш).

В феврале 1953 года Солженицын был освобожден и отправлен в ссылку на поселение в село Берлик, Южный Казахстан. Работал учителем математики и физики в 8—10-м классах местной школы. Но судя по всему «агент Ветров» и там продолжал стучать. На местных жителей и на спецпоселенцев, там их много тогда было – в основном чеченцы. Но по видимому прокололся, чеченцы вычислили «стукача». А с сексотами всегда разговор был короткий. Чтобы избежать расправы Солженицын срочно «заболел», обследование организованное комендатурой выявило раковую опухоль. В январе 1954 года он был направлен в Ташкент на лечение, а в марте (о чудо!) выписан со значительным улучшением. Это же надо, каких успехов достигла медицина в те годы – полностью «излечила» рак за полтора месяца. Примечательно что улучшение резко пошло после смерти Сталина.

А вскоре последовала долгожданная свобода. Писательская деятельность и великая слава «борца за свободу», «великого мыслителя» и «гениального писателя». Но это уже другая история....