Солянка

Мощь морских пучин разбивающихся об скалы

Световые столбы в Ленинградской обл.

Если замедлить воспроизведение, можно увидеть, как работает этот «синхрофазотрон»

"Русский Характер"

Во время Курского побоища, когда немцы уже истекали кровью и дрогнули, его танк - на бугре, на пшеничном поле - был подбит снарядом, двое из экипажа тут же убиты, от второго снаряда танк загорелся. Водитель Чувилев, выскочивший через передний люк, опять взобрался на броню и успел вытащить лейтенанта, - он был без сознания, комбинезон на нем горел. Едва Чувилев оттащил лейтенанта, танк взорвался с такой силой, что башню отшвырнуло метров на пятьдесят. Чувилев кидал пригоршнями рыхлую землю на лицо лейтенанта, на голову, на одежду, чтобы сбить огонь. Потом пополз с ним от воронки к воронке на перевязочный пункт... "Я почему его тогда поволок? -
рассказывал Чувилев, - слышу, у него сердце стучит..."
Егор Дремов выжил и даже не потерял зрение, хотя лицо его было так обуглено, что местами виднелись кости. Восемь месяцев он пролежал в госпитале, ему делали одну за другой пластические операции, восстановили и нос, и губы, и веки, и уши. Через восемь месяцев, когда были сняты повязки, он взглянул на свое и теперь не на свое лицо. Медсестра, подавшая ему маленькое зеркальце, отвернулась и заплакала. Он тотчас ей вернул зеркальце.
- Бывает хуже, - сказал он, - с этим жить можно.
Но больше он не просил зеркальце у медсестры, только часто ощупывал свое лицо, будто привыкал к нему. Комиссия нашла его годным к нестроевой службе. Тогда он пошел к генералу и сказал: "Прошу вашего разрешения вернуться в полк". - "Но вы же инвалид", - сказал генерал. "Никак нет, я урод, но это делу не помешает, боеспособность восстановлю полностью".
![(То, что генерал во время разговора старался не глядеть на него, Егор
Дремов отметил и только усмехнулся лиловыми, прямыми, как щель, губами.) Он получил двадцатидневный отпуск для полного восстановления здоровья и поехал домой к отцу с матерью. Это было как раз в марте этого года.
На станции он думал взять подводу, но пришлось идти пешком восемнадцать верст. Кругом еще лежали снега, было сыро, пустынно, студеный ветер отдувал полы его шинели, одинокой тоской насвистывал в ушах. В село он пришел, когда уже были сумерки. Вот и колодезь, высокий журавель покачивался и скрипел. Отсюда шестая изба - родительская. Он вдруг остановился, засунув руки в карманы. Покачал головой. Свернул наискосок к дому. Увязнув по колено в снегу, нагнувшись к окошечку, увидел мать, - при тусклом свете привернутой лампы, над столом, она собирала ужинать. Все в том же темном платке, тихая, неторопливая, добрая. Постарела, торчали худые плечи... "Ох, знать бы, - каждый бы день ей надо было писать о себе хоть два словечка..." Собрала на стол нехитрое, - чашку с молоком, кусок хлеба, две ложки, солонку и задумалась, стоя перед столом, сложив худые руки под грудью... Егор Дремов, глядя в окошечко на мать, понял, что невозможно ее испугать, нельзя, чтобы у нее отчаянно задрожало старенькое лицо.
Ну, ладно! Он отворил калитку, вошел во дворик и на крыльце постучался. Мать откликнулась за дверью: "Кто там?" Он ответил: "Лейтенант,
Герой Советского Союза Громов".
У него так заколотилось сердце - привалился плечом к притолоке. Нет, мать не узнала его голоса. Он и сам, будто в первый раз, услышал свой голос, изменившийся после всех операций, - хриплый, глухой, неясный.
- Батюшка, а чего тебе надо-то? - спросила она.
- Марье Поликарповне привез поклон от сына, старшего лейтенанта
Дремова.
Тогда она отворила дверь и кинулась к нему, схватила за руки:
- Жив, Егор-то мой! Здоров? Батюшка, да ты зайди в избу.
Егор Дремов сел на лавку у стола на то самое место, где сидел, когда еще у него ноги не доставали до полу и мать, бывало, погладив его по кудрявой головке, говаривала: "Кушай, касатик". Он стал рассказывать про ее сына, про самого себя, - подробно, как он ест, пьет, не терпит нужды ни в чем, всегда здоров, весел, и - кратко о сражениях, где он участвовал со своим танком.
- Ты скажи - страшно на войне-то? - перебивала она, глядя ему в лицо темными, его не видящими глазами.
- Да, конечно, страшно, мамаша, однако - привычка.
Пришел отец, Егор Егорович, тоже сдавший за эти годы, - бороденку у него как мукой осыпало. Поглядывая на гостя, потопал на пороге разбитыми валенками, не спеша размотал шарф, снял полушубок, подошел к столу, поздоровался за руку, - ах, знакомая была, широкая, справедливая родительская рука! Ничего не спрашивая, потому что и без того было понятно
- зачем здесь гость в орденах, сел и тоже начал слушать, полуприкрыв глаза.
Чем дольше лейтенант Дремов сидел неузнаваемый и рассказывал о себе и не о себе, тем невозможнее было ему открыться, - встать, сказать: да признайте же вы меня, урода, мать, отец!.. Ему было и хорошо за родительским столом и обидно.
- Ну что ж, давайте ужинать, мать, собери чего-нибудь для гостя. -
Егор Егорович открыл дверцу старенького шкапчика, где в уголку налево лежали рыболовные крючки в спичечной коробке, - они там и лежали, - и стоял чайник с отбитым носиком, - он там и стоял, где пахло хлебными крошками и луковой шелухой. Егор Егорович достал склянку с вином, - всего на два стаканчика, вздохнул, что больше не достать. Сели ужинать, как в прежние годы. И только за ужином старший лейтенант Дремов заметил, что мать особенно пристально следит за его рукой с ложкой. Он усмехнулся, мать подняла глаза, лицо ее болезненно задрожало.
Поговорили о том и о сем, какова будет весна, и справится ли народ с севом, и о том, что этим летом надо ждать конца войны.
- Почему вы думаете, Егор Егорович, что этим летом надо ждать конца войны?
- Народ осерчал, - ответил Егор Егорович, - через смерть перешли, теперь его не остановишь, немцу - капут.
Марья Поликарповна спросила:
- Вы не рассказали, когда ему дадут отпуск, - к нам съездить на побывку. Три года его не видала, чай, взрослый стал, с усами ходит... Эдак
- каждый день - около смерти, чай, и голос у него стал грубый?
- Да вот приедет - может, и не узнаете, - сказал лейтенант.
Спать ему отвели на печке, где он помнил каждый кирпич, каждую щель в бревенчатой стене, каждый сучок в потолке. Пахло овчиной, хлебом - тем родным уютом, что не забывается и в смертный час. Мартовский ветер посвистывал над крышей. За перегородкой похрапывал отец. Мать ворочалась, вздыхала, не спала. Лейтенант лежал ничком, лицо в ладони: "Неужто так и не признала, - думал, - неужто не признала? Мама, мама..."
Наутро он проснулся от потрескивания дров, мать осторожно возилась у печи; на протянутой веревке висели его выстиранные портянки, у двери стояли вымытые сапоги.
- Ты блинки пшенные ешь? - спросила она.
Он не сразу ответил, слез с печи, надел гимнастерку, затянул пояс и -
босой - сел на лавку.
- Скажите, у вас в селе проживает Катя Малышева, Андрея Степановича
Малышева дочь?
- Она в прошлом году курсы окончила, у нас учительницей. А тебе ее повидать надо?
- Сынок ваш просил непременно ей передать поклон.
Мать послала за ней соседскую девочку. Лейтенант не успел и обуться, как прибежала Катя Малышева. Широкие серые глаза ее блестели, брови изумленно взлетали, на щеках - радостный румянец. Когда откинула с головы на широкие плечи вязаный платок, лейтенант даже застонал про себя:
поцеловать бы эти теплые светлые волосы!.. Только такой представлялась ему подруга, - свежа, нежна, весела, добра, красива так, что вот вошла, и вся изба стала золотая...
- Вы привезли поклон от Егора? (Он стоял спиной к свету и только нагнул голову, потому что говорить не мог.) А уж я его жду и день и ночь, так ему и скажите...
Она подошла близко к нему. Взглянула, и будто ее слегка ударили в грудь, откинулась, испугалась. Тогда он твердо решил уйти, - сегодня же.
Мать напекла пшенных блинов с топленым молоком. Он опять рассказывал о лейтенанте Дремове, на этот раз о его воинских подвигах, - рассказывал жестоко и не поднимал глаз на Катю, чтобы не видеть на ее милом лице отражения своего уродства. Егор Егорович захлопотал было, чтобы достать колхозную лошадь, - но он ушел на станцию пешком, как пришел. Он был очень угнетен всем происшедшим, даже, останавливаясь, ударял ладонями себе в лицо, повторял сиплым голосом: "Как же быть-то теперь?"
Он вернулся в свой полк, стоявший в глубоком тылу на пополнении.
Боевые товарищи встретили его такой искренней радостью, что у него отвалилось от души то, что не давало ни спать, ни есть, ни дышать. Решил так, - пускай мать подольше не знает о его несчастье. Что же касается Кати,
- эту занозу он из сердца вырвет.
Недели через две пришло от матери письмо:
"Здравствуй, сынок мой ненаглядный. Боюсь тебе и писать, не знаю, что и думать. Был у нас один человек от тебя, - человек очень хороший, только лицом дурной. Хотел пожить, да сразу собрался и уехал. С тех пор, сынок, не сплю ночи, - кажется мне, что приезжал ты. Егор Егорович бранит меня за это, - совсем, говорит, ты, старуха, свихнулась с ума: был бы он наш сын -
разве бы он не открылся... Чего ему скрываться, если это был бы он, - таким лицом, как у этого, кто к нам приезжал, гордиться нужно. Уговорит меня Егор
Егорович, а материнское сердце - все свое: ои это, он был у нас!.. Человек этот спал на печи, я шинель его вынесла на двор - почистить, да припаду к ней, да заплачу, - он это, его это!.. Егорушка, напиши мне, Христа ради, надоумь ты меня, - что было? Или уж вправду - с ума я свихнулась..."
Егор Дремов показал это письмо мне, Ивану Судареву, и, рассказывая свою историю, вытер глаза рукавом. Я ему: "Вот, говорю, характеры столкнулись! Дурень ты, дурень, пиши скорее матери, проси у нее прощенья, не своди ее с ума... Очень ей нужен твой образ! Таким-то она тебя еще больше станет любить".
Он в тот же день написал письмо: "Дорогие мои родители, Марья
Поликарповна и Егор Егорович, простите меня за невежество, действительно у вас был я, сын ваш..." И так далее, и так далее - на четырех страницах мелким почерком, - он бы и на двадцати страницах написал - было бы можно.
Спустя некоторое время стоим мы с ним на полигоне, - прибегает солдат и - Егору Дремову: "Товарищ капитан, вас спрашивают..." Выражение у солдата такое, хотя он стоит по всей форме, будто человек собирается выпить. Мы пошли в поселок, подходим к избе, где мы с Дремовым жили. Вижу - он не в себе, - все покашливает... Думаю: "Танкист, танкист, а - нервы". Входим в избу, он - впереди меня, и я слышу:
"Мама, здравствуй, это я!.." И вижу - маленькая старушка припала к нему на грудь. Оглядываюсь, тут, оказывается, и другая женщина, Даю честное слово, есть где-нибудь еще красавицы, не одна же она такая, но лично я - не видал.
Он оторвал от себя мать, подходит к этой девушке, - а я уже поминал, что всем богатырским сложением это был бог войны. "Катя! - говорит он. -
Катя, зачем вы приехали? Вы того обещали ждать, а не этого..."
Красивая Катя ему отвечает, - а я хотя ушел в сени, но слышу: "Егор, я с вами собралась жить навек. Я вас буду любить верно, очень буду любить...
Не отсылайте меня..."
Да, вот они, русские характеры! Кажется, прост человек, а придет суровая беда, в большом или в малом, и поднимается в нем великая сила -
человеческая красота.

Классно!

В 1930-х годах советское общество в вопросе равенства полов было едва ли не самым передовым на планете.
Рядом с героями-мужчинами практически всегда появлялись герои-женщины.
Страна Советов, буквально влюбившаяся в авиацию, с восторгом приветствовала «сталинских соколов», самым известным из которых был Валерий Чкалов.
«Женщина ничем не хуже мужчины и в небе», — заявили советские комсомолки, спортсменки и красавицы. Появление «Чкалова в юбке» было неизбежно, и оно произошло. На всю страну прогремело имя Валентины Гризодубовой.

Сын чиновника канцелярии, предводителя дворянства Сумского уезда, выпускник Харьковского железнодорожного училища Степан Васильевич Гризодубов был одним из пионеров отечественной авиации.
В свободное от службы время в своей мастерской он без чертежей, а лишь по кадрам киносъемки пытался построить копию самолета братьев Райт. Два первых его аэроплана так и не сумели взлететь, но Степан не отчаивался.
Наконец в 1912 году третий экземпляр самолета поднялся в воздух. Гризодубов был в восторге и во время одного из полетов взял с собой свою дочь Валю, которой было всего два года. Вряд ли он думал в этот момент, что определяет судьбу малышки.
Официально датой рождения Гризодубовой считается 31 января 1910 года, хотя сотрудники музея Гризодубовых в Харькове убеждены, что в действительности она родилась весной 1909 года.
Как бы то ни было, увлечение отца стало и увлечением дочери. В 1924 году Степан Гризодубов возглавил секцию планёрного спорта и маломощной авиации Осовиахима Украины . На слете планеристов в Коктебеле 14-летняя Валя совершила свой первый самостоятельный полет.
Было у Валентины и куда более девичье увлечение — она занималась музыкой. После музыкального училища Гризодубову зачисли в консерваторию. Одновременно она училась в Харьковском технологическом институте.
Гены пересилили — в 1928 году Валентина зачисляется в первый набор Харьковского Центрального аэроклуба и заканчивает его за три месяца. Дальше совершенствовать летные навыки возможности нет, и тогда она, оставив институт, поступает в 1-ю Тульскую лётно-спортивную школу Осовиахима.
До 1934 года Гризодубова работала летчиком-инструктором в аэроклубах. Затем ее зачислили летчиком в агитэскадрилью имени Максима Горького. Авиаторы этого подразделения летали по всей стране, развозя агитационные материалы, докладчиков и лекторов. Валентина накопила опыт полетов в самых сложных условиях. Ей приходилось летать в горах Памира, где часто не справлялись даже опытные мужчины.
В 1937 году Гризодубова на легкомоторных самолетах бьет один за одним пять мировых рекордов. Но ее настоящая цель — беспосадочный перелет, сопоставимый с полетом Чкалова.
Летом 1938 года Валентина получает от правительства разрешение на беспосадочный перелёт по маршруту Москва — Дальний Восток. Вторым пилотом становится вечная конкурентка Гризодубовой Полина Осипенко, а штурманом — опытная Марина Раскова.
Самолёт АНТ-37 «Родина» с женским экипажем взлетел с подмосковного аэродрома в Щёлкове 24 сентября 1938 года. Сказать, что полёт складывался трудно, это значит не сказать ничего.
Почти сразу «Родина» оказалась в густом слое облаков, и вести самолёт штурману Расковой приходилось исключительно по приборам.
Затем началось обледенение. Чтобы сбить лёд с лопастей пропеллера, лётчицы до предела увеличили обороты винта. Самолёт летел в условиях почти непрекращающейся болтанки.
После того как «Родина» прошла Урал, радиосвязь стала обрывочной, а затем пропала вовсе.
В этих условиях лётчицы миновали и Хабаровск, и Комсомольск-на-Амуре. Когда из облачности всё-таки удалось вырваться, оказалось, что самолёт летит уже над Охотским морем.
Гризодубова развернула «Родину» к берегу, однако шансов на благополучный исход становилось всё меньше — у самолёта заканчивалось горючее. Когда топлива осталось на полчаса, командир приняла решение совершить вынужденную посадку в тайге. Но такой вариант грозил верной смертью штурману, находившейся впереди в стеклянной кабине. Раскова получила приказ прыгать с парашютом.
После того как Раскова выпрыгнула, Гризодубова и Осипенко совершили вынужденную посадку на болото в верховьях таёжной реки Амгуни.
Их нашли спустя несколько дней, и вскоре героинь уже торжественно встречала Москва.
В ходе перелёта «Родины», длившегося 26 часов 29 минут, был установлен женский мировой авиационный рекорд дальности полёта 6450 км (по прямой — 5910 км).
2 ноября 1938 года за выполнение беспосадочного перелёта и проявленные при этом мужество и героизм Валентине Гризодубовой, Полине Осипенко и Марине Расковой были присвоены звания Героев Советского Союза.
В 1939 году Гризодубову назначили начальником Управления международных воздушных линий СССР.
Она стала символом женского успеха, ее приглашали на митинги, демонстрации, съезды.
В 1941 году, когда началась война, Гризодубова буквально рвалась на фронт. Ее отговаривали, не желая подвергать риску национальную героиню. Но в начале 1942 года пошли навстречу и приказали сформировать полк транспортной авиации.
Женское ли это дело — авиация?Командиром 101-го авиаполка Авиации дальнего действия стала сама Валентина. За время войны она лично совершила около 200 боевых вылетов (в том числе 132 ночных) на самолёте Ли-2 на бомбардировку вражеских объектов, для доставки боеприпасов и военных грузов на передовую и для поддержки связи с партизанскими отрядами.

В 1946 году Гризодубова ушла в запас. Она вернулась в гражданскую авиацию, став заместителем начальника НИИ-17 по летной части. Её подразделение проводило испытания радиоэлектронной аппаратуры для Военно-воздушных сил и гражданской авиации. Гризодубова лично принимала участие в испытательных полетах.
В 1963 году по ее личной инициативе был создан Научно-исследовательский летно-испытательный центр (НИЛИЦ). На протяжении почти 10 лет Гризодубова была его руководителем.
В 1972 году Валентина Степановна вернулась в бывший НИИ-17, переименованный в Институт приборостроения. Еще два десятилетия, вплоть до самой смерти, она работала там заместителем начальника института по летной части.
Гризодубова оставалась легендой, но все реже появлялась на публичных мероприятиях. Ее подруг-летчиц уже не было в живых, да и сама эпоха, прославившая «Чкалова в юбке», осталась далеко позади.
В 1986 году за вклад в создание бортовых радиоэлектронных комплексов и систем Валентине Гризодубовой было присвоено звание Героя Социалистического Труда.

Последние годы ее жизни были окрашены в минорные цвета: она пережила единственного сына и страну, служению которой посвятила жизнь.
Умерла Гризодубова весной 1993 года, в разгар противостояния между президентом Ельциным и Верховным Советом. Похороны выдающейся женщины на фоне политических потрясений прошли почти незаметно.