15 лет назад не стало очень неоднозначного художника Геннадия Доброва
Советский и российский художник, Народный художник РФ, Член-корреспондент Российской академии художеств Геннадий Михайлович Гладунов/Добров родился 9 сентября 1937 в Омске в семье художника.
Первым учителем рисования для него стал отец Михаил Фёдорович Гладунов — живописец и
график, будущий Заслуженный художник РСФСР. Он учил Гену рисованию с самых ранних лет
.Но грянула война, отец ушёл на фронт, а мать чуть ли не сутками работала на военном заводе, изготавливавшем снаряды.
После войны отец продолжил обучение сына, давал ему задание: каждый день рисовать одну работу по памяти, одну с натуры и одну акварель. Правда, особых сюжетов для рисования в послевоенном городе не было, и мальчик рисовал людей, стоящих в очередях за хлебом или керосином, нищих...
К тому же на местном базаре часто собирались инвалиды войны с орденами на груди — кто-то без рук, кто-то без ног. Они просили милостыню, выпивали. И одним из первых ярких впечатлений для 9-летнего Гены стала встреча с городским сумасшедшим, инвалидом войны, потерявшим разум после контузии. Возможно, это и предопределило дальнейший творческий путь художника.
Оценив художественные способности сына, отец решил отправить Гену в Москву, где тот в 1951 году поступил в Московскую среднюю художественную школу/МСХШ (ныне — Московская центральная художественная школа при Российской академии художеств/МЦХШ при РАХ), и уже с 1954 года стал принимать участие в различных художественных выставках.
По окончании МСХШ, в 1956 году, Гладунов поступил ещё и в Московский государственный художественный институт/МГХИ им. В.И. Сурикова (ныне — Московский государственный академический художественный институт им. В.И. Сурикова/МГАХИ при РАХ).
На I курсе института он посещал кружок Матвея Алексеевича Доброва (1877-1958) — художника-офортиста и графика, учившегося в Париже. В лице Матвея Алексеевича юноша увидел глубоко религиозного человека с врождёнными устоями морали и нравственности. И через 13 лет после его смерти, в 1971 году, в память об учителе, оказавшем на него сильное влияние, Гладунов, с разрешения его родственников, взял себе его фамилию, официально став Добровым.
Уже в студенческие годы проявилась творческая принципиальность художника: он отказывался переделывать свои работы, казавшиеся руководству «слишком натуралистическими».
На IV курсе Геннадий перешёл на графический факультет, где его взял под опеку известный художник, академик, лауреат Сталинской премии Евгений Адольфович Кибрик — настоящий мастер, требовательный и умелый педагог. Он всячески старался научить начинающего художника балансировать между творческими порывами и требованиями, предъявляемыми преподавателями и самой системой. Но это удалось ему плохо — окончить институт Геннадию не дали…
Его друга «за неправильные взгляды» отправили в психиатрическую лечебницу, и художник стал догадываться, что там находятся не только душевнобольные. Он начал высказывать своё мнение, которое очень не понравилось руководству и его «от греха» перед самым выпуском отправили куда подальше, выдав «справку о прослушивании» (позже он получил диплом экстерном).
И Геннадий остался в чужом городе без работы, без денег, без прописки, на съёмной квартире. Перебивался, как мог: продавал кое-какие вещи, собранные за время учёбы книги, …
Но через 3 месяца квартирная хозяйка донесла участковому, что жилец её тунеядец, а с этим тогда было строго. Участковый собрался заводить на Геннадия дело, но тот вдруг решил сам пойти работать в милицию, чтобы заработать московскую прописку.
Год работал постовым на площади Белорусского вокзала: таскал пьяных, гонял нищих и проституток… А главное — в любой удобный момент рисовал, ведь перед ним открылось необозримое поле человеческих типов и судеб!
Кибрик продолжал принимать участие в судьбе художника и посоветовал ему съездить на Валаам: «Там есть интернат для инвалидов войны. О нём мало кто знает, но люди эти — настоящие герои».
Интернат этот был организован ещё в 1948 году. Если в первые послевоенные годы с нищими и спивающимися инвалидами на улицах ещё как-то мирились, списывая всё на временные трудности. Но затем этим фактом граждане стали возмущаться: как такое возможно — в социальном государстве ветераны побираются?
И 19 июля 1951 года был принят указ Совета министров СССР №2590-1264с «О борьбе с нищенством в Москве и Московской области», в котором был пункт о том, что в случае злостного занятия нищенством (если человека 3 раза задерживали) — направлять нарушителя в инвалидные дома. Указ этот легко распространили на всю территорию Союза.
Добров «заболел» мыслью о поездке, но тут возникал ряд трудностей: во-первых, почти нереально было выбить разрешение на посещение Валаамского интерната, а во-вторых — нужны были определённые средства.
Так, отработав положенные для получения прописки и квартиры 3,5 года, Геннадий уволился и устроился санитаром в Институт скорой помощи/НИИ СП им. Н.В. Склифосовского. Подрабатывал также санитаром на скорой психиатрической помощи — развозил пациентов по психбольницам.
Но нигде не забывал, что он всё-таки художник — он везде рисовал.\
И в 1974 году исполнилась и мечта Геннадия о Валааме: и разрешение на посещение интерната он худо-бедно получил, и денег на дорогу накопил.
А ещё буквально перед самой поездкой Геннадий женился. Его тогда случайно пригласили на день рождения к незнакомой девушке, а он взял, и влюбился в именинницу-Людмилу, выпускницу физфака Горьковского университета (ныне— Нижегородский государственный университет)! И уже на следующий день пришёл просить её руки. И она оказалась любовью всей его жизни.
Но сразу после свадьбы Геннадий уехал-таки на Валаам, где провёл целых 3 месяца.
«Директор Иван Иванович Королёв ("себя он называл "Король Валлама") принял незваного гостя холодно:
— Рисовать инвалидов? Кто послал?
Добров протянул рекомендательное письмо от Союза художников России. Королёв помягчел.
— Добро, рисуй! Но в Никольский скит ни ногой!...» (из статьи журналиста газеты «Известия» Григория Тельнова, 2006).
На острове доживали свой век инвалиды войны, спрятанные от глаз людских подальше. Стране нужно было восстанавливать разрушенное после войны хозяйство, и до каких-то там инвалидов «руки не доходили», и в большинстве своём они оказались предоставлены сами себе, в лучшем случае получая нищенскую пенсию. Но художник искренне восхищался находящимися там людьми.
«Ангелы, а не люди, у всех душа нараспашку, никто не врёт, говорят всё как есть. Я даже дверь в своей внутренней душевной комнате закрываю, иначе никак. С ними и плачешь, и смеёшься, а песни какие поют — я такие никогда не слышал, их только в окопах и придумать можно, тут что-то изначальное, самая суть войны» (из письма Г. Доброва жене, июнь 1974).
А однажды, когда директор Дома инвалидов уехал по делам на Большую землю, Добров пробрался и в «запрещённый» Никольский скит, где лежали (именно «лежали» — ходить большинству было просто нечем) самые тяжёлые, а также психически нездоровые пациенты.
И он не просто рисовал — он общался с жильцам дома инвалидов, выслушивал их и старался помочь, чем возможно. Ведь жизнь их не была лёгкой, они чувствовали себя никому не нужными, брошенными, а тут вдруг приехал человек из Москвы, который ими заинтересовался.
«Рисовал я одного инвалида, Александра Амбарова. Этот Амбаров жил в отдельной комнате, не знаю, как он там жил, он был наполовину слепой. Спрашиваю у него:
— А почему Вы всё время улыбаетесь?
Он отвечает:
— Да как же мне не улыбаться, меня ведь 4 раза хотели похоронить под землёй. Было такое место — Невская Дубровка, там проходила линия обороны Ленинграда, когда его взяли в кольцо. Мы держали эту оборону, а немцы всё время нас обстреливали. И вот снаряд взрывается, и вверх сразу поднимается огромная куча земли. А потом всё оседает, и нас накрывает с головой. Мы начинаем откапываться, а командир по очереди всех окликает, кричит:
— Амбаров, ты живой?
Я откапываюсь и кричу:
— Живой!
— Ну ладно, молодец...
Так 4 раза меня всего засыпало, из-под земли вылезал, как из могилы. Такие свирепые шли бои в этом узком месте обороны. Как они бомбили нас, как обстреливали, столько народу там погибло — не счесть. И всё-таки мы Дубровку эту отстояли, не пропустили немцев.
Потому, — говорит, — я и довольный такой, что жив остался.
И у меня получился улыбчивый портрет этого Амбарова» («И песен про вас не споют...», рассказа художника Г.М. Доброва о его пребывании на Валааме и работе в доме-интернате летом 1974 года, монах Авраам (Щипакин), 2020).
Так, по увиденному на острове, художник создаёт первые работы из своей большой графической серии «Автографы войны» (1974-80). Сначала было 4 рисунка, потом добавились ещё и ещё.
«Странные вещи со мной происходят на Валааме. Я возвращаюсь к тем же темам, которые волновали меня в Москве. Больше того, я не могу ничего другого здесь рисовать. Таким образом, Валаам для меня уже не представляет никакого интереса сам по себе, и мне всё равно, где я — на Валааме или ещё где, раз я не могу уйти от самого себя. Я сам очертил себя кругом, за который мне уже нет выхода. Жизнь простирается во все стороны, и тем для рисования масса, а я верчусь в своём кругу и не могу из него выбраться. Калеки, сумасшедшие, пьяницы, да изредка картины природы — вот мои «белые ночи», — вот то немногое, что я тут рисую. И ничего другого рисовать не могу» (из письма Г. Доброва жене, июнь 1974).
А ещё, на Валааме Добров узнал, что такой же интернат есть под Бахчисараем, да и вообще, что вся страна покрыта целой сетью подобных заведений. И он побывал везде: в Омске, на Сахалине, в Армении, в Карелии... Посетил около 20 домов инвалидов. Так за 6 лет Геннадий создал более 40 произведений, изображающих неведомый ранее и ему, и большинству людей тоже, мир инвалидов Великой Отечественной…
Его мастерски написанные с натуры портреты инвалидов принимают выставочные комитеты, их указывают в каталогах (его даже принимают в Московский Союз художников), но вот в экспозиции работы не выставляют.
Тогда Геннадий подал заявление в Союз художников о проведении персональной выставки, но секретари СХ, увидев его рисунки, пришли в ужас и назвали Доброва фашистом, «наслаждающимся страданиями людей».
«Чего только ему не говорили об этих портретах, чего он только не слышал от коллег по цеху и разного начальства от культуры. Его даже называли садистом, упрекали в том, что портреты эти бьют по нервам, по глазам. А он и не предполагал, что работы его могут вызвать такую реакцию, – рисовал ради самых возвышенных целей: чтобы напомнить об инвалидах войны» (из воспоминаний Людмилы Васильевны Добровой, вдовы художника).
Но в 1990-е гг. про его рисунки узнали, однако некоторые демократы и либералы представили их как очередное свидетельство преступлений Советской власти, когда всех инвалидов упрятали в особые учреждения, где они тихо умирали, не смущая народ.
И лишь в конце 1986 года Доброву, наконец, разрешили однодневную (!) выставку, которая а итоге произвела такой фурор, что её продлили ещё на 2 дня. Выходя из зала люди плакали...
За эту выставку художник получил медаль «Борцу за мир», которую ему вручал журналист-международник Генрих Боровик, в те годы председатель Советского комитета защиты мира.
Затем пресс-центре МИДа издал альбом с серией «Автографы войны» на 3-х языках. А через 10 лет серия рисунков Доброва была выдвинута на присуждение Государственной премии.
Польские журналисты, побывавшие на выставке художника, пригласили его написать пейзажи бывших фашистских концлагерей. И за следующий год Добров объездил Польшу и Чехию, создав «Реквием» (1994-2000) — серию рисунков из бывших концлагерей Западной Европы.
В 1996 году за эту серию Геннадию присвоили почётное звание Заслуженный художник России.
А ещё в течение 1989-2001 гг. художник совершил в одиночку 5 поездок в Афганистан. Результатом стала серия рисунков «Молитва о мире», повествующая о сегодняшнем, погруженном в смуту Афганистане. Путешествуя по опаленному войной Пандшеру, поднимаясь по крутым тропам Гиндукуша, Добров часами работал под открытым небом, стараясь в деталях запечатлеть окружавшую его реальность. А 3 месяца, проведённых на территориях, подконтрольных так называемому Северному альянсу, дали художнику уникальную возможность прочувствовать такт и ритм неизвестной теперь уже нам жизни. Геннадий изобразил страну, с которой связаны судьбы многих наших соотечественников: драма целого периода советской истории, которая сейчас абсолютно выпала из поля внимания.
Терпеливого и спокойного Доброва хорошо принимали афганские крестьяне, которые доброжелательно относились к странствующему «шурави».
«Когда я отправлялся в поездку, меня предупреждали об опасностях. Главным образом упирали на то, что все афганцы — это страшные дикари, люди неолита. Однако в Афганистане я встретил красивых и чистых в облике и мыслях людей. Хочется отметить, что это люди не по-восточному очень прямые и искрение. Они не юлят и не выгадывают, но идут прямой дорогой, говорят всегда именно то, что думают. Страшная бедность и лишения, связанные с беспрерывной войной, не искоренили в них чувства гостеприимства. В одном доме меня угощали сахаром, хотя в тех местах, где я был, — это большой деликатес» (из интервью Г. Доброва Андрею Фефелову, «Редакция Завтра», 2001).
Встретился художник и с одним из лидеров антиталибской коалиции, некогда грозным врагом Советской Армии генералом Ахмад-шахом Массудом, который лично выписал Доброву пропуск в стратегический район — долину Саланг.
«Сопровождавшие меня офицеры, как, впрочем, и все, кого я встречал в Афганистане, строго соблюдали исламские обычаи. В какой-то момент мои сопровождающие стали замечать, что я не совершаю намаз. Это их раздражало и мучило. Один из них не выдержал и сказал: "Ты не молишься, ты не признаёшь Бога, тебя надо убить". Тогда мне пришлось показать иконку, которую я возил с собой. Объяснять, что я поклоняюсь пророку Иссе, то есть Христу» (из интервью А. Фефелову).
Каждая его работа — это своего рода небольшая новелла, слепок бытия далёкого мира. Тут ландшафты, предметы и фигуры живут в особом, пространстве.
Как-то раз, возвращаясь очередной раз через горные перевалы и перейдя границу с Узбекистаном, похудевший и сильно загорелый Добров со своей драгоценной папкой с рисунками шёл в сторону Ташкента, и человек, идущий навстречу, внимательно оглядев путника, поинтересовался: «Дед, ты что, из афганского плена идёшь?»...
Кроме того, в 2004 году художник дважды побывал в г. Грозный, после чего создал серию рисунков «Я любил этот город», посвящённую последствиям Чеченской войны.
А в сентябре-октябре 2008 года Добров посетил и разрушенный грузинскими войсками Цхинвал, результатом чего стала серия рисунков «Южно-Осетинская трагедия».
Позже обе серии были объединены художником в цикл «Международный терроризм».
Впрочем, были у Доброва и другие, отдельные работы, например, «Прощальный взгляд» (1981-82) — о проблеме алкоголизма, когда даже самый способный человек может превратиться в чудовище. Художник написал эту картину «по мотивам жизни» своей сестры, вышедшей замуж за талантливого композитора, который не сумел перебороть тягу к алкоголю, доведшей его до крайних пределов.
Или картина «Бред преследования» (1982-86). На картине изображена сцена в больнице в момент раскрытия тайны её героя — в годы Великой Отечественной он был полицаем, а после войны долго прятался от людей и сошёл с ума.
Потеряв в конце жизни зрение, художник начал записывать на магнитофон рассказы о времени и о себе, которые его жена Людмила назвала «Ночные летописи» (2-томник, 2016). Эти воспоминания легли затем в основу биографического д/ф «Ночные летописи художника Доброва» (реж. Игорь Калядин, 2016).
Скончался Геннадий Михайлович Добров 15 марта 2011 года в Москве, на 74-м году жизни. Похоронен художник на Ваганьковском кладбище (уч. №15).
Геннадий Михайлович оставил после себя около 10 тысяч работ: живописные полотна, графику, офорты, наброски. Но особо запомнились его «Листы скорби» — графический цикл, посвященный страданиям людям, состоящий из более сотни графических листов в 5 сериях: «Автографы войны», «Реквием», «Молитва о мире», «Международный терроризм» и «Душевнобольные России».
Добров — участник 68 художественных выставок (московских, республиканских, всесоюзных, персональных и международных). В числе которых персональная выставка «Зарисовки в память о жертвах Холокоста и их освободителях» в штаб-квартире ООН (Нью-Йорк, США, 2008), выставка «Реквием» в Эндикотт-колледже/Endicott College (Беверли, Массачусетс, США, 2008) и др.
А с 22 ноября 2023 по март 2024 года в Каракасе (Венесуэла) прошла вставка памяти художника «Автографы войны».
Работы Доброва хранятся в Центральном музее Великой Отечественной войны 1941-45 гг., в Центральном Историческом музее и в Музее капитуляции Карлсхорст/Museum Berlin-Karlshorst (Берлин, Германия).
В 2025 году в издательстве «У Никитских ворот» вышла 3-я книга Л. Добровой «Жил-был художник на Таганке...», построенная на дневниках, которые она вела на протяжении многих лет, и продолжает рассказ о периоде обустройства Геннадия Доброва в мастерской на Таганке (Товарищеский переулок, 31) с июля по декабрь 1996 года. Она продолжает истории первых 2-х книг — «Вблизи холстов и красок», — охватывающих период август-декабрь 1995 года и январь-июнь 1996 года. В книге 400 страниц и 100 иллюстраций по ходу текста, а также 12 фотографий с посмертных выставок художника в России и за рубежом.
Награды и звания:
1987 — медаль «Борцу за мир» от имени Советского Комитета защиты мира — За серию «Автографы войны»;
1996 — Почётное звание «Заслуженный художник Российской Федерации»;
2003 — Почётное звание «Заслуженный деятель искусств Российской Федерации»;
2004 — Диплом Академии художеств РФ — за серию рисунков из цикла «Листы скорби»;
2007 — почётный член Российской Академии Художеств;
2010 — почётное звание «Народный художник Российской Федерации»;
2011 — Избран членом-корреспондентом Российской Академии Художеств.
- Его мульт-вселенная
- 15 архивных снимков, от многих из которых на глаза наворачиваются слёзы
- Москвич, ставший «патриархом уральской фантастики»
- Какие женские имена дворянские, а какими называли крестьянок
- В погоне за редким именем родители явно перестарались
