Пост памяти наших дедов и бабушек

Задонский Владимир Федорович

Помните события 1940 года, когда в Эстонию Красная Армия входила? Как местное население восприняло это событие?

Помню, конечно. Местное население отрицательно к этому относилось. Не было никого такого, чтоб положительно к этому относился. Но относились так: что пришло - то пришло.

И что, никто не встречал армию с цветами?

Не знаю, мы без каких-либо цветов там стояли. Мы никакой такой особой чести не высказывали, нам как-то безразлично все это было. Это было летом уже. В июне месяце, 17-го числа. Короче говоря, в конце первого полугодия 1940 года. А с июля месяца, как говорят, уже второе полугодие начиналось. А потом тут такое началось! Тут уж что было - то и было, как говорят. У каждого крестьянина было что-то посеяно, выращено, собрано. А осенью того же года, даже, наверное, зимой, как начали писать нам обязательства, чтобы мы сдавали то-то и то-то государству: свинину, ну и всего прочего... И главное, как было нам написано, все мы должны были сдавать в живом весе. Это означало, что все целым нужно было сдавать. Сколько килограммов требовалось по весу, столько и должно было быть. Это все, конечно, людей настраивало против власти. Ведь тогда писали, кому, сколько и чего сдать государству, сколько там зерна нужно сдать, сколько мяса, сколько одного и другого, шерсти и прочего-прочего. Ну всякой продукции понемножку сдавать надо было. В обязательном порядке. А что? Так вот и было. О колхозах никто не говорил тогда. Колхозов вообще не было. Они появляться в Эстонии начали только в 1949 году. Но вскоре пришла война: раз - и войну объявили.

Роговой Герц Моисеевич
А.И. - Видели ли расстрелы пленных?

Г.Р. - Нет, лично я расстрелов не видел. Было, что пленных поручали конвоировать солдатам, и те их не доводили, а убивали где-то по дороге.
А.И. - Вы были комсомольцем, патриотом СССР. А как Вы сейчас относитесь к тогдашнему советскому руководству? Изменилось ли что-нибудь?

Г.Р. - Я очень многое переосмыслил, видя ту жизнь, которая была очень плохая. Тем более, я испытал на себе несправедливости, которые тогда существовали. В институте я хорошо занимался, и все дороги должны были быть открыты для аспирантуры, но ничего этого не вышло по одной причине и понятно, какой.

Когда я заходил в райком партии и видел эти сытые откормленные рожи, эти синие шевиотовые и бостоновые костюмы (им шили в спецателье "Коммунар" на тогдашней улице Жданова, 25), мне было просто противно. Противно было видеть этих чиновников, слышать их разговоры.

Я хорошо помню "Дело врачей", когда многих людей расстреляли и посадили. А ведь еще было "Дело писателей" - уничтожили таких еврейских литераторов как Давид Бергельсон, Давид Гофштейн, Лев Квитко. Тогда говорили, что Гитлер расстрелял еврейских читателей, а Сталин - еврейских писателей.

Поэтому особых чувств я к Сталину не испытывал. Главным, что меня привлекало в комсомоле, в партии - это идея интернационализма. На это я "молился". Но потом оказалось, что, как говорил мой папа, "пишется - трамвай, а читается - конка". То есть говорили одно, а на деле отношение было совсем другим. И все же та власть меня бесплатно выучила на врача, и у меня не было проблем устроиться на работу - пусть не на ту, которую я хотел. Пусть мою дочь долго не принимали в университет, но в конце-концов приняли на вечерний, и она его закончила на "отлично".