Первые капитаны Пятого океана

Только когда братья Монгольфье построили аэростат и когда такой шар, был наполнен нагретым воздухом, и поднялся (5 июня 1783 года в Аннонэ), и второй, построенный профессором Шарлем но наполненный водородом, тоже поднялся (27 августа 1783 года), тогда открылся путь к осуществлению настоящего воздухоплавания.

Во Франции 1780-х воздухоплавание стало очень популярным, поддерживаемое стремлениями профессора Шарля и воздушными путешествиями Пилатра де Розье, который в сопровождении маркиза д’Арланда первый осмелился (21 ноября 1783) совершить воздушное поднятие. Поездка его длилась 25 минут, причём он достиг высоты 1000 метров. Его примеру последовали вскоре профессор Шарль и Робертс. 1 декабря 1783 года, поднявшись с парижского Марсова поля на высоту 2000 метров. Жан-Пьер Франсуа Бланшар предпринял 7 января 1785 года первое путешествие через море; он поднялся с утёсов Дувра и благополучно опустился на французском берегу, по другую сторону пролива Ла-Манш. Аэростат, устроенный Бланшаром и снабжённый вёслами, рулём и парашютом, не мог, по заявлению беспристрастных наблюдателей, производить самостоятельных движений, хотя Бланшар думал добиться этого (он даже назвал свой шар «летучим кораблём»).

Профессор Шарль усовершенствовал свою систему, снабдив свой шар клапаном для выпускания излишнего газа, так как в высших разреженных слоях воздуха газ, заключённый в шаре, сильно расширялся и грозил прорвать оболочку аэростата, делаемую большей частью из шёлка. Для большей безопасности шар окружали сеткой и стали брать с собой балласт, чтобы облегчить и регулировать поднятие и опускание; на случай неожиданного несчастья стали запасаться большими парашютами с диаметром почти в 6 метров (впервые применёнными в воздухоплавании Гарнереном в 1797 г.), а ввиду затруднений при опускании на землю ввели в употребление якорь.

Итак, начало было положено, полеты воздушных шаров Монгольфье и Шарля открыли дорогу в небо. Франция переживала настоящую «воздушную лихорадку». На каждом углу Парижа можно было встретить торговца маленькими воздушными шариками, модницы носили шляпки «а ля Монгольфье», ни один праздник не обходился без массового запуска шаров. Открылось несколько заводов по серийному производству аэростатов. Небо бороздят аэростаты любых размеров и цветов. «Монгольфьеры», «шарльеры» и «роберьеры», как тогда говорили, «уносили в воздух любителей предаваться жадным волнениям аэростатического полета». В разных странах были осуществлены самостоятельные эксперименты по запуску неуправляемых воздушных шаров. Так, 24 ноября 1783 г. по случаю дня рождения императрицы Екатерины II в С.-Петербурге был запущен воздушный шар диаметром полметра. Англичане знали об опытах Монгольфье и Шарля и отчаянно пытались наверстать отставание в этой области. Уже 25 ноября 1783 г. были запущены два неуправляемых аэростата-шарльера – один для публичной демонстрации в Лондоне, а другой – в Виндзорском дворце для королевской семьи.

19 января 1784 г. в Лионе был совершен полет гигантского аэростата (Третий по величине монгольфьер за всю историю воздухоплавания) с людьми на борту. Его строительство было начато в середине октября 1783 г. и велось под наблюдением Жозефа Монгольфье. Объем оболочки монгольфьера составлял 23000 м³, высота – 43 м, а максимальный диаметр – 35 м.

Было предложено совершить на этом монгольфьере полет с пассажирами из Лиона в Париж или Авиньон, в зависимости от направления господствующего ветра.
Для совершения полета из 30 человек, оспаривающих честь быть пассажирами, были отобраны самые достойные кандидатуры: Жозеф Монгольфье, Пилатр де Розье, граф Дампьер, принц Шарль де Линь, маркиз Лорансьен и граф де Лапорт д’Англефор. Капитаном экипажа был назначен Пилатр де Розье. Срок старта был назначен на 19 января. В назначенный день вокруг аэростата, названного по фамилии управляющего провинции – «Флессель», собрались все жители Лиона. Члены экипажа, охваченные предстартовой лихорадкой, подогретые вином и ревущей толпой, даже слушать не хотели об отмене полета и решительно заняли свои места в гондоле. Пришлось лететь. «Флессель» медленно оторвался от земли. Поднявшись на высоту 800 м, все облегченно вздохнули. Внизу проплывали болота Жениссье, а на горизонте виднелись редкие холмы предгорий Альп. Прошло 15 минут полета. Вдруг вверху аэростата раздался треск. Обследование оболочки показало, что произошел ее разрыв в нескольких местах. Шар стал быстро спускаться и через некоторое время приземлился. Толчок о землю был достаточно чувствителен - Жозеф Монгольфье потерял три зуба, маркиз Лорансьен вывихнул руку, а остальные отделались ушибами. Вечером в театре, в честь храбрых аэронавтов и по случаю счастливого окончания полета, отцами города был устроен грандиозный ужин.

Вскоре после изобретения воздушных шаров их значение и роль в этом направлении научной деятельности стала понятной и очевидной. Уже в отчете членов парижской академии наук, составленном 22 декабря 1783 г. по случаю первого полета человека на воздушном шаре, говорилось: «Аэростат может найти многостороннее применение в области физики, например, для изучения скорости и направления различных ветров, дующих в атмосфере... На нем можно подниматься до самых облаков и там, на месте, изучать атмосферические метеоры».

Бескорыстная преданность науке заставляла многих ученых идти на осознанный риск ради получения важных научных сведений. Такими учёными и были Спинелли и Сивель.

Они решили вместе работать на поприще исследования законов атмосферы. В марте 1874 г. они выполнили, при содействии французского общества воздухоплавания, первый полет на большую высоту, обративший на себя внимание академии наук и заслуживший в обществе вполне заслуженную известность. Путешественники поднялись на высоту 8000 м.

Пилот аэростата, Гастонон Тиссандье писал: «В четверг, 15 апреля 1875 г. в 11.32 Спинелли, Сивель и я поднялись на аэростате «Зенит» со двора газового завода Ла-Вильет в Париже. К кольцу были привязаны три маленькие баллона с кислородом. От этих баллончиков шли вниз резиновые трубки, пропущенные в гондоле через флаконы с ароматической жидкостью. Эти приборы должны были снабжать путешественников в высоких слоях атмосферы необходимым для поддержания жизни кислородом. За бортом гондолы висел особый аспиратор, с помощью которого можно было определять количество углекислоты в воздухе. Там же были подвешены балластные мешки. Под гондолой был укреплен толстый соломенный тюфяк, который должен был ослабить удар при приземлении. Спинелли прихватил с собой прекрасный спектроскоп. На веревках, идущих от корзины к обручу, повесили два барометра-анероида: первый показывал давление, соответствующее высоте от 0 до 4000 метров, второй – от 4000 до 9000 метров. Рядом с ними висели термометры для измерения низких температур воздуха. Для измерения температуры подъемного газа служили особые термометры. Научный багаж дополнялся картами, компасами, биноклями и т.п.

Вначале подъем шел со скоростью около двух метров в секунду; к 3500 метрам он слегка замедлился, затем, до 5000 метров снова увеличил свою скорость от постоянного выбрасывания балласта и от влияния палящих лучей солнца. Сивель предусмотрительно опустил якорную веревку и подготовил все к спуску.

На высоте 4000 метров над уровнем моря солнце жгло немилосердно, небо сияло, на горизонте тянулась гряда перистых облаков. На высоте 4300 метров мы начали вдыхать кислород, но не потому, что мы уже чувствовали необходимость прибегнуть к нему, а просто потому. что хотели убедиться исправно ли действуют наши приборы...
В 1.20 я дышал смесью воздуха и кислорода и находился на высоте 7000 метров. Я чувствовал, как все мое существо, уже угнетенное, сразу ожило под влиянием этого укрепляющего средства, и тут же, на этой высоте я вписал в мою записную книжку следующие строки: «Я вдыхаю кислород. Великолепное действие».

Я подхожу к тому роковому часу, когда нам пришлось испытать на себе ужасное влияние уменьшения атмосферного давления. Когда мы достигли высоты 7000 метров, мы все в корзине стояли на ногах; Сивель, на минуту впавший в оцепенение, вдруг встряхнулся; Спинелли стоял неподвижно, прямо напротив меня. «Посмотрите, – сказал он мне, – как красивы эти перистые облака!»... Огненное солнце палило прямо в лицо; а между тем, и холод уже давал себя чувствовать: мы еще раньше накинули на плечи наши дорожные одеяла. Я словно впал в какое-то оцепенение, руки похолодели, сделались ледяными. Я хотел было надеть перчатки, но оказалось, что желание вынуть их из кармана потребовало с моей стороны таких усилий, каких я никак не мог проявить....

...Сивель, словно застывший на несколько секунд в глубокой задумчивости и порой даже закрывавший глаза, очевидно вдруг вспомнил, что он хотел перейти еще дальше за пределы, где теперь плавал шар. Вспомнил и вскочил; его энергичное лицо вдруг осветилось каким-то необычайным светом; он обернулся ко мне и спросил: «У нас еще много балласта; как по-вашему, бросать?» На это я ответил: «Делайте, как хотите». Он повернулся к Спинелли и задал ему тот же вопрос. Спинелли весьма энергично кивнул головой.
В корзине было, по-крайней мере, пять мешков балласта; приблизительно. столько же висело на веревках... Схватив нож, Сивель перерезал одну за другой три веревки и мы стали быстро подниматься. Последнее вполне ясное воспоминание, сохранившееся у меня от этого подъема, относится к моменту несколько раньше этого. Спинелли сидел неподвижно, держа в руках флакон с кислородом; голова его была слегка наклонена, и вид был удрученный. У меня еще хватило сил стукнуть пальцем по барометру-анероиду, чтобы облегчить движение его стрелки; Сивель стоял, подняв руку к небу, как бы желая указать на высшие области атмосферы...
Отрезав три мешка с балластом на высоте около 7450 метров, Сивель сел, насколько мне помнится, на дно корзины, где уже сидел и я, облокотясь о ее край. Вскоре меня охватила такая слабость, что я даже не мог повернуть головы, чтобы посмотреть на своих товарищей. Хотел схватить трубку с кислородом, но уже не мог поднять руки. Однако голова продолжала работать вполне ясно. Я не переставал наблюдать за барометром; по-прежнему не сводил глаз со стрелки, которая вскоре подошла к цифре давления 290, затем 280 и стала переходить за нее.
Я хотел крикнуть: «Мы на высоте 8000 метров!» Но язык у меня был точно парализован. Вдруг мои глаза закрылись, и я упал без чувств. Это было приблизительно в 1.30. В 2.08 я на минуту открыл глаза. Шар быстро спускался. У меня хватило сил перерезать веревку одного мешка с балластом, чтобы ослабить скорость спуска...

Приблизительно в 3.30 я снова открыл глаза. Я чувствовал головокружение и слабость, но, в то же время, ко мне возвращалось сознание. Шар опускался со страшной скоростью; корзина сильно раскачивалась и описывала большие круги. Я на коленях протащился к Сивелю и Спинелли и, потянув их за руки, крикнул: «Проснитесь!» Мои товарищи лежали на дне корзины, как-то странно скрючившись и уткнувшись головой под дорожные одеяла. Я собрал силы и попытался приподнять друзей. Лицо Сивеля было черно, глаза мутны, рот открыт т полон крови; у Спинелли глаза были полуоткрыты и рот окровавлен...

Вскоре показалась земля; я хотел достать нож, чтобы перерезать веревку якоря и не смог его найти. Я словно обезумел и все продолжал звать: «Сивель! Сивель!» К счастью, мне удалось, наконец, найти нож и спустить якорь как раз в то время, когда это было необходимо. Корзина со страшной силой стукнулась о землю. Казалось, шар расплющится и останется на месте; но ветер дул сильный и снова увлек его. Якорь не зацепился за землю, и корзина волочилась по полю. Тела моих несчастных друзей кидало из стороны сторону; я ежеминутно ожидал, что их выкинет из корзины. К счастью, мне удалось поймать клапанную веревку и выпустить газ. Опустевший шар зацепился за дерево и распоролся. Было четыре часа...

Я бросился из корзины вон в состоянии страшного нервного возбуждения. Безжизненные тела Спинелли и Сивеля, которые немилосердно колотились о стенки корзины, когда шар волочился по земле, оказались теперь в ужасном положении. Головы несчастных лежали на дне корзины, а ноги, уже закостеневшие, торчали из нее. Прибежало несколько жителей местечка; я попросил их помочь мне вынуть моих друзей из корзины. На земле разложили наши одеяла, и на них положили обоих молодых людей...

Весть о катастрофе не так скоро дошла до Парижа... Все газеты прислали своих репортеров на место катастрофы... Были заказаны свинцовые гробы; когда они были готовы, мы опустили в них тела Спинелли и Сивеля. 18-го надо было перевести гробы на станцию железной дороги; их положили не телегу, запряженную быками, и я пешком проводил останки двух жертв науки вплоть до Сирона.

Я возвратился в Париж вместе с телами обоих воздухоплавателей. На Орлеанском вокзале, с которого должна была выйти похоронная процессия, нас ожидала растроганная и взволнованная толпа...
Смерть Спинелли и Сивеля всколыхнула всю Европу. Несметные толпы народа провожали их в последний путь. Трудно было смириться с мыслью, что такие благородные, честные люди, посвятившие с таким героизмом все свои силы открытию новых истин, должны исчезнуть навсегда.
Нет, такие люди бесследно не исчезают. Они оставляют после себя неизгладимое воспоминание. Подобно метеорам, разбрасывают они на своем пути сверкающие искры, которые после их смерти могут еще воспламенить мужество и энергию в последователях».

Катастрофа «Зенита», казалось, должна была положить конец таким опасным предприятиям, но уже на следующий день после похорон около тридцати энтузиастов воздухоплавания предложили свои услуги председателю общества воздухоплавания в продолжении подъемов на большую высоту.