66352
17
Просматривая карикатуры которым уже даже больше чем несколько десятков лет, можно не заметить разницы во времени. Они до сих пор отражают суть происходящего и порой кажется что нарисованы они были вчера, но если задуматься актуальны они будут ещё долгое время.
×
Ссылки по теме:
- Наручные часы в стиле Стимпанк
- Подборка забавных фотографий
- Браки знаменитостей, которые достойны подражания
- Летящие собаки: так проявляется песья душа!
- Подборка фото Натальи Поклонской
Было всего два...мощных...
Сталин - не ратифицировал Бреттон-Вудское соглашение...из "Дяди Джо" превратился в дьявола!!!
Шарль де Голль - отказался от НАТО и доллара - получил студенческие беспорядки и ушёл в отсавку....
Ну, потом всяие Малаизии, Китай и опять Россия - всем "Дядя Сэм" мешает отказаться от доллара!!
Нихрена крепче доллар не становится, просто если обрушить доллар будет...
Ну опять - все говно кроме "Америки" (даже без сарказма).....
про СССР - свечи по 50-100р тогда никто бы не покупал, а стоили они тогда от 5 до 20 копеек
1) Парафиновые свечи коптят, в храмах продают восковые
2) Покупка свечей - пожертвование Храму, которое как бы является нормой для верующего (до революции платили десятину, т.к. семью священника содержал приход и з/п у него не было). Ну и не освященные свечи вообще использовать нельзя.
Не пойму, почему товарищей атеистов это как-то волнует, вас никто не заставляет в церковь ходить. Забавляет, когда люди 100% атеисты но ребеночка покрестить надо чтоб не сглазили! Хочется сказать "Вы уж или крестик снимите или трусы наденьте"
Жаль, что такие люди как вы, ставите знак равенства между социальным институтом с людьми, которые совсем не безгрешны и Христом.
То есть, при старом курсе 100 (старых) рублей равнялись 25$.
А по новому - 100 старых рублей = 10 новых рублей = 11,11$.
Рубль ОБЕСЦЕНИЛСЯ более, чем в два раза!
По поводу покупательной способности.За последние 100 лет доллар обесценился в 30 раз.
Насчет держат слово, Вы излишне их идеализируете. Когда договаривались сделать доллар мировой резервной валютой, США обязались менять ее по первому требованию на золото. Когда этим правом попытались воспользоваться, успел обменять только Де Голь (Франция). Остальных послали лесом и сказали, что мы мол меняем правила и теперь менять никому не обязаны. В свое время США брали на хранение золото у многих стран, мотивируя максимальной надежностью. Когда Германия в 2012 году попросили вернуть свое золото назад возник конфуз, им даже показать его наличие отказались, в итоге договорились вернуть половину за 4 года. Или поинтересуйтесь как Китаю вместо золотых, США продали позолоченные вольфрамовые слитки.
Однако нельзя не согласиться с тем, что на сегодня доллар одна из лучших (бумажных) валют. И против рубля (который последние 25 лет суть производная от доллара) однозначно выигрывает с огромным отрывом.
Но ваша братия как кусок дерьма- вляпаешься в него- и пока железным скребком не отдерёшь с мясом, будет вонять. Ну воняйте,чего еще вам остаётся. Га мои сожаления не расчитывайте.
Осторожно, сказал один. Соображайте, куда идёте. Ходят тут чуть не по головам.
Ничего себе! возмутился Юстэс. Мы не слепые. У нас глаза есть.
Уж больно острые у вас глаза, если вы тут что-нибудь видите, ответил тот же гном (его звали Диггл).
Где тут ? спросил Эдмунд.
Да здесь же, тупица, конечно, здесь, сказал Диггл. В этом тёмном, тесном, вонючем хлеву.
Вы что, слепые? удивился Тириан.
В темноте все слепые! огрызнулся Диггл.
Здесь не темно, бедные глупые гномы, сказала Люси, разве вы не видите? Оглядитесь! Разве вы не видите небо, и деревья, и цветы? Разве вы не видите меня?
Как, во имя всех обманов, могу я видеть то, чего здесь нет? Или видеть вас, или вы меня в такой темноте?
Но я вас вижу, сказала Люси, и могу это доказать. Сейчас, например, вы поднесли ко рту трубку.
Любой понюхает и догадается, отвечал Диггл.
Ох, бедняжки! Это ужасно, промолвила Люси. Потом она кое-что придумала: нагнулась и сорвала несколько фиалок.
Слушайте, гномы, сказала она, если у вас что-то с глазами, может, носы в порядке вы чувствуете запах? Она поднесла свежие, влажные цветы к шишковатому носу Диггла и тут же отпрыгнула, чтобы не получить по рукам маленьким крепким кулачком.
Как ты смеешь! завопил гном. Чего ты суёшь мне в нос вонючую подстилку? Да тут ещё чертополох! Что за наглость! Кто вы такие!
Сын земли, сурово сказал Тириан, это королева Люси, которую Аслан послал сюда из далёкой древности. Только ради неё я, Тириан, до сих пор не снёс вам головы, вероломные и дважды вероломные предатели!
Это уж слишком! воскликнул Диггл. Неужели не надоело молоть вздор! Ваш замечательный Лев не пришёл и не помог, так? Думаю, так. И теперь, даже теперь, когда вас разбили, засунули в эту дыру, как всех нас, вы опять за старое! Опять враньё! Теперь мы должны поверить, что не в плену, не в темноте, и ещё невесть во что.
Здесь нет темноты, она только в твоём воображении, глупец! вскричал Тириан. Выйди же из неё! И, нагнувшись, он схватил Диггла за пояс и капюшон и вытащил из круга гномов. Но стоило Тириану его отпустить, как Диггл бросился на прежнее место, потирая нос и вопя:
Ох-ох! Что вы такое делаете! Ударили меня о стенку, чуть нос мне не сломали.
Ой-ё-ёй! сказала Люси. Чем мы можем им помочь?
Оставим их, отвечал Юстэс.
И тут земля задрожала. Сладкий воздух стал ещё слаще, позади вспыхнул яркий свет. Все обернулись, Тириан последним, потому что он боялся. Огромный, настоящий, золотой Лев, сам Аслан, упование его сердца, стоял перед ним, и все остальные уже преклонили колена вкруг его передних лап и зарылись лицами в его гриву, а он склонил большую голову и лизнул их.
Потом посмотрел на Тириана, и Тириан подошёл, дрожа, и упал к ногам Льва, и Лев поцеловал его и сказал:
Благо тебе, последний король Нарнии, ты стоял твёрдо в самый чёрный час.
Аслан, сказала Люси сквозь слёзы. Ты можешь ты сделаешь что-нибудь для этих бедных гномов?
Милая, отвечал Аслан. Я покажу тебе, что могу и чего не могу.
Он подошёл к гномам и протяжно зарычал негромко, но от его рыка задрожал воздух. А гномы сказали один другому:
Слышали? Опять эта шайка, с того конца хлева. Напугать нас решили. Они это делают какой-нибудь машиной. Не обращайте внимания. Нас больше не проведёшь!
Аслан поднял голову и тряхнул гривой. В то же мгновение роскошные кушанья оказались на коленях у гномов: пироги, мясо и птица, пирожные и мороженое; и у каждого гнома в правой руке кубок доброго вина. Увы, и это не помогло. Гномы жадно накинулись на еду, но совершенно не почувствовали её вкуса. Они ведь думали, что нашли её в хлеву. Поэтому один сказал, что пытается есть сено, другой что нашёл старую редьку, третий сухой капустный лист. Они подносили к губам золотые кубки с красным вином и говорили: Фу, пить грязную воду из ослиной поилки! Кто думал, что мы до такого докатимся . Очень скоро каждый гном заподозрил, что другой нашёл что-нибудь получше, и кинулся отнимать; они перессорились и передрались, размазали прекрасную еду по лицам, по одежде, растоптали ногами. Когда все наконец расселись по местам, потирая синяки и разбитые носы, то сказали:
Ничего, по крайней мере тут всё без обмана. Мы не дали себя провести. Гномы за гномов.
Вот видите, сказал Аслан. Они не дадут себе помочь. Они выбрали выдумку вместо веры. Их тюрьма в их воображении, но они в тюрьме. Я не могу вывести их наружу, потому что они слишком много думают о том, чтоб не дать себя провести. Что ж, идёмте, дети. Меня ждет другая работа.
Льюис Клайв Хроники Нарнии. "Последняя Битва"
* М. Новый мир, 1990
Восстановлены подлинные доцензурные тексты, заново проверенные и
исправленные автором.
Судьба современных русских книг: если и выныривают, то ущипанные. Так
недавно было с булгаковским "Мастером" -- перья потом доплывали. Так и с
этим моим романом: чтобы дать ему хоть слабую жизнь, сметь показывать и
отнести в редакцию, я сам его ужал и исказил, верней -- разобрал и составил
заново, и в таком-то виде он стал известен.
И хотя теперь уже не нагонишь и не исправишь -- а вот он подлинный.
Впрочем, восстанавливая, я кое-что и усовершил: ведь тогда мне было сорок, а
теперь пятьдесят.
написан -- 1955-1958
искаж?н -- 1964
восстановлен -- 1968
ПОСВЯЩАЮ ДРУЗЬЯМ ПО ШАРАШКЕ
--------
1
Кружевные стрелки показывали пять минут пятого.
В замирающем декабрьском дне бронза часов на этажерке была совсем
т?мной.
Ст?кла высокого окна начинались от самого пола. Через них открывалось
внизу на Кузнецком торопливое снование улицы и упорная передвижка дворников,
сгребавших только что выпавший, но уже отяжелевший, коричнево-грязный снег
из-под ног пешеходов.
Видя вс? это и не видя этого всего, государственный советник второго
ранга Иннокентий Володин, прислонясь к ребру оконного уступа, высвистывал
что-то тонкое-долгое. Концами пальцев он перекидывал п?стрые глянцевые листы
иностранного журнала. Но не замечал, что в н?м.
Государственный советник второго ранга, что значило подполковник
дипломатической службы, высокий, узкий, не в мундире, а в костюме скользящей
ткани, Володин казался скорее состоятельным молодым бездельником, чем
ответственным служащим министерства иностранных дел.
Пора была или зажечь в кабинете свет -- но он не зажигал, или ехать
домой, но он не двигался.
Пятый час означал конец не служебного дня, но -- его дневной, меньшей
части. Теперь все поедут домой -- пообедать, поспать, а с десяти вечера
снова засветятся тысячи и тысячи окон сорока пяти общесоюзных и двадцати
республиканских министерств. Одному единственному человеку за дюжиной
крепостных стен не спится по ночам, и он приучил всю чиновную Москву
бодрствовать с ним до тр?х и до четыр?х часов ночи. Зная ночные повадки
владыки, все шесть десятков министров, как школьники, бдят в ожидании
вызова. Чтоб не клонило в сон, они вызывают 10 заместителей, заместители
д?ргают столоначальников, справкодатели на лесенках облазывают картотеки,
делопроизводители мчатся по коридорам, стенографистки ломают карандаши.
И даже сегодня, в канун западного рождества (все посольства уже два дня
как стихли, не звонят), в их министерстве вс? равно будет ночное сиденье.
А у тех пойдут теперь на две недели каникулы. Доверчивые младенцы. Ослы
длинноухие!
Нервные пальцы молодого человека быстро и бессмысленно перелистывали
журнал, а внутри -- страшок то поднимался и горячил, то опускался, и
становилось холодновато.
Иннокентий швырнул журнал и, ?жась, прош?лся по комнате.
Позвонить или не позвонить? Сейчас обязательно? Или не поздно будет
там?.. в четверг-в пятницу?..
Поздно...
Так мало времени обдумать, и совершенно не с кем посоветоваться!
Неужели есть средства дознаться, кто звонил из автомата? Если говорить
только по-русски? Если не задерживаться, быстро уйти? Неужели узнают по
телефонному сдавленному голосу? Не может быть такой техники.
Через три-четыре дня он полетит туда сам. Логичнее -- подождать.
Разумнее -- подождать.
Но будет поздно.
О, ч?рт -- ознобом повело его плечи, не привычные к тяжестям. Уж лучше
б он не узнал. Не знал. Не узнал...
Он сгр?б вс? со стола и пон?с в несгораемый шкаф. Волнение расходилось
сильней и сильней. Иннокентий опустил лоб на рыжее окрашенное железо шкафа и
отдохнул с закрытыми глазами.
И вдруг, как будто упуская последние мгновения, не позвонив за машиной
в гараж, не закрыв чернильницы, Иннокентий метнулся, запер дверь, отдал ключ
в конце коридора дежурному, почти бегом сбежал с лестницы, обгоняя
постоянных здешних в золотом шитье и позументах, едва натянул внизу пальто,
насадил шляпу и выбежал в сыроватый сморкающийся день.
От быстрых движений полегчало. 11
Французские полуботинки, по моде без галош, окунались в грязно тающий
снег.
Полузамкнутым двориком министерства пройдя мимо памятника Воровскому,
Иннокентий поднял глаза и вздрогнул. Новый смысл представился ему в новом
здании Большой Лубянки, выходящем на Фуркасовский. Эта серо-ч?рная
девятиэтажная туша была линкор, и восемнадцать пилястров как восемнадцать
орудийных башен высились по правому его борту. И одинокий утлый челноч?к
Иннокентия так и тянуло туда, под нос тяж?лого быстрого корабля.
Нет, не тянуло челноком -- это он сам ш?л на линкор -- торпедой!
Но невозможно было выдержать! Он увернулся вправо, по Кузнецкому. От
тротуара собиралось отъехать такси, Иннокентий захватил, погнал его вниз,
там велел налево, под первозажж?нные фонари Петровки.
Он ещ? колебался -- откуда звонить, чтоб не торопили, не стояли над
душой, не заглядывали в дверь. Но искать отдельную тихую будку -- заметнее.
Не лучше ли в самой густоте, только чтоб кабина была глухая, в камне? И как
же глупо плутать на такси и брать шоф?ра в свидетели. Он ещ? рылся в
кармане, ища пятнадцать копеек, и надеялся не найти. Тогда естественно будет
отложить.
Перед светофором в Охотном Ряду его пальцы нащупали и вытянули сразу
две пятнадцатикопеечных монеты. Значит, быть по тому.
Кажется, он успокаивался. Опасно, не опасно -- другого решения быть не
может.
Чего-то всегда постоянно боясь -- оста?мся ли мы людьми?
Совсем не задумывал Иннокентий -- а ехал по Моховой как раз мимо
посольства. Значит, судьба. Он прижался к стеклу, изогнул шею, хотел
разглядеть, какие окна светятся. Не успел.
Минули Университет -- Иннокентий кивнул направо. Он будто делал круг на
своей торпеде, разворачиваясь получше.
Взлетели к Арбату, Иннокентий отдал две бумажки и пош?л по площади,
стараясь умерять шаг.
Высохло в горле, во рту -- тем высыханьем, когда 12 никакое пить? не
поможет.
Арбат был уже весь в огнях. Перед "Художественным" густо стояли в
очереди на "Любовь балерины". Красное "М" над метро чуть затягивало
сизоватым туманцем. Ч?рная южная женщина продавала маленькие ж?лтые цветы.
Сейчас не видел смертник своего линкора, но грудь распирало светлое
отчаяние.
Только помнить: ни слова по-английски. Ни тем более по-французски. Ни
перышка, ни хвостика не оставить ищейкам.
Иннокентий ш?л очень прямой и совсем уже не поспешный. На него вскинула
глаза встречная девушка.
И ещ? одна. Очень милая. Пожелай мне уцелеть.
Как широк мир, и сколько в н?м возможностей! -- а у тебя ничего не
осталось, только вот это ущелье.
Среди деревянных наружных кабин была пустая, но кажется, с выбитым
стеклом. Иннокентий ш?л дальше, в метро.
Здесь четыре, углубл?нные в стену, были все заняты. Но в левой кончал
какой-то простоватый тип, немного пьяненький, уже вешал трубку. Он улыбнулся
Иннокентию, что-то хотел говорить. Сменив его в кабине, Иннокентий тщательно
притянул и так держал одной рукой толсто-остекл?нную дверь; другой же рукой,
подрагивающей, не стягивая замши, опустил монету и набрал номер.
После нескольких долгих гудков трубку сняли.
-- Это секретариат? -- он старался изменять голос.
-- Да.
-- Прошу срочно соединить меня с послом.
-- Посла вызвать нельзя, -- очень чисто по-русски ответили ему. -- А вы
по какому вопросу?
-- Тогда -- поверенного в делах! Или военного атташе! Прошу не медлить!
На том конце думали. Иннокентий загадал: откажут
-- пусть так и будет, второй раз не пробовать.
-- Хорошо, соединяю с атташе.
Переключали.
За зеркальным стеклом, чуть поодаль от ряда кабин, неслись, торопились,
обгоняли. Кто-то откатился сюда и нетерпеливо стал в очередь к кабине
Иннокентия. 13
С очень сильным акцентом, голосом сытым, ленивым, в трубку сказали:
-- Слушают вас. Что ви хотел?
-- Господин военный атташе? -- резко спросил Иннокентий.
-- Йес, авиэйшн, -- проронили с того конца.
Что оставалось? Экраня рукою в трубку, сниженным голосом, но
решительно, Иннокентий внушал:
-- Господин авиационный атташе! Прошу вас, запишите и срочно передайте
послу...
-- Ждите момент, -- неторопливо отвечали ему. -- Я позову переводчик.
-- Я не могу ждать! -- кипел Иннокентий. (Уж он не удерживался изменять
голос!) -- И я не буду разговаривать с советскими людьми! Не бросайте
трубку! Речь ид?т о судьбе вашей страны! И не только! Слушайте: на этих днях
в Нью-Йорке советский агент Георгий Коваль получит в магазине радиодеталей
по адресу...
-- Я вас пл?хо понимал, -- спокойно возразил атташе. Он сидел, конечно,
на мягком диване, и за ним никто не гнался. Женский оживл?нный говор
слышался отдал?нно в комнате. -- Звоните в посольство оф Кэнеда, там хорошо
понимают рюсски.
Под ногами Иннокентия горел пол будки, и трубка ч?рная с тяж?лой
стальной цепью плавилась в руке. Но единственное иностранное слово могло его
погубить!
-- Слушайте! Слушайте! -- в отчаянии восклицал он. -- На днях советский
агент Коваль получит важные технологические детали производства атомной
бомбы в радиомагазине ...
-- Как? Какой авеню? -- удивился атташе и задумался. -- А откуда я
знаю, что ви говорить правду?
-- А вы понимаете, чем я рискую? -- хлестал Иннокентий.
Кажется, стучали сзади в стекло.
Атташе молчал, может быть затянулся сигаретой.
-- Атомная бомба? -- недоверчиво повторил он. -- А кто такой ви?
Назовите ваш фамилия.
В трубке глухо щ?лкнуло, и наступило ватное молчание, без шорохов и
гудков.
Линию разорвали.
14
--------
2
Есть такие учреждения, где натыкаешься на темновато-багровый фонарик у
двери: "Служебный". Или, поновей, важную зеркальную табличку: "Вход
посторонним категорически воспрещ?н". А то и грозный вахтер сидит за
столиком, проверяет пропуска. И за недоступной дверью рисуется, как вс?
запретное, невесть что.
А там -- такой же простой коридор, может почище. Средней стру?й
простелена дорожка красного каз?нного рядна. В меру нат?рт паркет. В меру
часто расставлены плевательницы.
Только безлюдно. Не ходят из двери в дверь.
Двери же -- все под ч?рной кожей, под вздувшейся от набивки ч?рной
кожей с белыми закл?пками и зеркальными же оваликами номеров.
Даже те, кто работают в одной из таких комнат, знают о событиях в
соседней меньше, чем о рыночных новостях острова Мадагаскара.
В тот же безморозный хмуроватый декабрьский вечер в здании московской
центральной автоматической телефонной станции, в одном из таких запретных
коридоров, в одной из таких недоступных комнат, которая у коменданта
числилась как 194-я, а в XI отделе 6-го управления МГБ как "Пост А-1", --
дежурило два лейтенанта. Правда, они были не в форме, а в "гражданском: так
приличнее было им входить и выходить из здания телефонной станции.
Одна стена была занята щитками, сигнальным стендом, тут же чернела
пластмасса и блестел металл телефонно-акустической аппаратуры. На другой
стене висела на серой бумаге инструкция во многих пунктах.
По этой инструкции, предусматривавшей и предупреждавшей все возможные
случаи нарушений и отклонений при подслушивании и записывании разговоров
американского посольства, дежурить долженствовало двоим: одному безотрывно
слушать, не снимая наушников, второму же никуда не удаляться из комнаты,
кроме как в уборную, 15 и каждые полчаса подменять товарища.
Невозможно было ошибиться, работая по этой инструкции.
Но по трагическому противоречию между идеальным совершенством
государственных устройств и жалким несовершенством человека, инструкция в
этот раз была нарушена. Не потому, что дежурившие были новички, но потому,
что имели они опыт и знали, что никогда ничего особенного не случается. Да
ещ? и канун западного рождества.
Одного из них, широконосого лейтенанта Тюкина, в понедельник на
политуч?бе непременно должны были спрашивать, "кто такие друзья народа и как
они воюют с социал-демократами", почему на втором съезде надо было
размежеваться, и это правильно, на пятом объединиться, и это снова
правильно, а с шестого съезда опять всяк себе, и это опять-таки правильно.
Нипоч?м бы Тюкин не стал читать с субботы, мало надеясь запомнить, но в
воскресенье после его дежурства намечали они с сестриным мужем крепко
заложить, в понедельник утром с опохмелу эта мура тем более в голову не
полезет, а парторг уже пенял Тюкину и грозил вызвать на бюро. Да главное-то
было не ответить, а представить конспект. За всю неделю Тюкин не выбрал
времени и сегодня весь день откладывал, а теперь, попросив товарища дежурить
пока без смены, приудобился в уголку при настольной лампе и выписывал из
"Краткого курса" к себе в тетрадь то одно место, то другое.
Верхнего света они ещ? не успели зажечь. Горела дежурная лампа у
магнитофонов. Кучерявый лейтенант Кулешов с пухленьким подбородком сидел с
наушниками и скучал. Ещ? с утра заказывали покупки, а после обеда посольство
как заснуло, ни одного звонка.
Долго просидев так, Кулешов надумал посмотреть нарывы на левой ноге.
Эти нарывы вспыхивали вс? новые и новые от неизвестных причин, их мазали
зел?нкой, цинковой и стрептоцидовой мазью, но они не заживали, а расширялись
под струнами. Боль уже мешала при ходьбе. В клинике МГБ его уже назначили на
консультацию к профессору. А недавно Кулешов получил квартиру новую, и жена
ждала реб?нка -- и такую складную жизнь эти нарывы отравляли. 16
Кулешов совсем снял тугие наушники, давившие уши, переш?л удобнее к
свету, засучил левую трубку брюк и кальсон и стал осторожно ощупывать и
обламывать края струпов. При надавливании их насачивалась бурая сукровица.
Так больно, что отдавалось в голову, это захватило его внимание. В первый
раз его прострельнуло от мысли, что здесь не нарывы, а... а... Какое-то
пришло на память где-то слышанное страшное слово: гангрена?.. и ещ?
как-то...
Так он не сразу заметил, что катушки магнитофона бесшумно кружатся,
включ?нные автоматически. Не снимая обнаж?нной ноги с подставки, Кулешов
дотянулся до наушников, приложил к одному [мат] услышал:
-- А откуда я знаю, что ви говорить правду?
-- А вы понимаете, чем я рискую?
-- Атомная бомба? А кто такой ви? Назовите ваш фамилия.
АТОМНАЯ БОМБА!!! Повинуясь порыву такому же бессознательному, как
схватиться за опору, падая, Кулешов вырвал штырь коммутатора, этим
разъединил телефоны -- и тут только сообразил, что вопреки инструкции, не
зас?к номера абонента.
Первое движение было -- обернуться. Тюкин строчил конспект и не видал
ничего. Тюкин-то был друг, но ведь Кулешову вменялось контролировать Тюкина,
значит и тому.
Дрожащими пальцами переключив на обратную перемотку, а в цепь
посольства включив запасной магнитофон, Кулешов сперва подумал стереть
запись и скрыть свою оплошность. Но тут же вспомнил, как начальник не раз
говорил, что работа их поста дублируется автоматической записью ещ? в одном
месте -- и откинул вздорную мысль. Конечно дублируется, и за укрытие такого
разговора -- расстреляют!
Лента перемоталась. Он включил прослушивание. Преступник очень
торопился, волновался. Откуда он мог говорить? Конечно, не из частной
квартиры. Да вряд ли и с работы. В посольства всегда стараются из автоматов.
Раскрыв список автоматов, Кулешов торопливо выбрал телефон на входной
лестнице метро "Сокольники".
-- Генка! Генка! -- хрипло позвал он, спуская брючину. -- Аврал! Звони
в оперативку! Может, ещ? захватят!..
17
--------
3
-- Новички!
-- Новичков привезли!
-- Откуда, товарищи?
-- Приятели, откуда?
-- А что это у вас на груди, на шапке -- пятна какие-то?
-- Тут наши номера были. Вот на спине ещ?, на колене. Когда из лагеря
отправляли -- спороли.
-- То есть, как -- номера?!
-- Господа, позвольте, в каком веке мы жив?м? На людях -- номера? Лев
Григорьич, позвольте узнать, это что -- прогрессивно?
-- Валентуля, не генерируйте, идите ужинать.
-- Да не могу я ужинать, если где-то люди ходят с номерами на лбу!
-- Друзья! Дают "Беломор" по девять пачек за вторую половину декабря.
Имеете шанс! На цырлах!
-- Беломор-"Ява" или Беломор-"Дукат"?
-- Пополам.
-- Вот стервы, "Дукатом" душат. Буду министру жаловаться, клянусь.
-- А что за комбинезоны на вас? Почему вы все здесь как парашютисты?
-- Форму ввели. Раньше шерстяные костюмы выдавали, пальто драповые,
теперь зажимают, гады.
-- Смотри, новички!
-- Новичков привезли.
-- Э! орлы! Что вы, живых зэков не видели? Весь коридор загородили!
-- Ба! Кого я вижу! Доф-Донской!? Да где же вы были, Доф? Я вас в сорок
пятом году по всей Вене, по всей Вене искал!
-- А ободранные, а небритые! Из какого лагеря, друзья?
-- Из разных. Из Речлага...
-- ... из Дубровлага...
-- Что-то я, девятый год сижу -- таких не слышал.
-- А это новые, Особлаги. Их учредили только с сорок 18 восьмого.
-- У самого входа в венский Пратер меня загребли и -- в воронок.
-- Подожди, Митек, давай новичков послушаем...
-- Гулять, гулять! На свежий воздух! Новичков опросит Лев, не
беспокойся.
-- Вторая смена! На ужин!
-- Оз?рлаг, Луглаг, Степлаг, Камышлаг...
-- Можно подумать, в МВД сидит непризнанный поэт. На поэму не
разгонится, на стихотворение не собер?тся, так да?т поэтические названия
лагерям.
-- Ха-ха-ха! Смешно, господа, смешно! В каком веке мы жив?м?
-- Ну, тихо, Валентуля!
-- Простите, как вас зовут?
-- Лев Григорьич.
-- Вы сами тоже инженер?
-- Нет, я филолог.
-- Филолог? Здесь держат даже филологов?
-- Вы спросите, кого здесь не держат? Здесь математики, физики, химики,
инженеры-радисты, инженеры по телефонии, конструкторы, художники,
переводчики, перепл?тчики, даже одного геолога по ошибке завезли.
-- И что ж он делает?
-- Ничего, в фотолаборатории пристроился. Даже архитектор есть. Да
какой! -- самого Сталина домашний архитектор. Все дачи ему строил. Теперь с
нами сидит.
-- Лев! Ты выда?шь себя за материалиста, а пичкаешь людей духовной
пищей. Внимание, друзья! Когда вас поведут в столовую, -- там на последнем
столе у окна мы для вас составили тарелок десятка три. Рубайте от пуза,
только не лопните!
-- Большое вам спасибо, но зачем вы отрываете от себя?
-- Ничего не стоит. Кто ж нынче ест сел?дку мезенского засола и пш?нную
кашу! Пошло.
-- Как вы сказали? Пш?нная каша -- пошло? Да я пять лет пш?нной каши не
видел!
-- Наверно, не пш?нная, наверно магара?
-- Да вы с ума сошли -- магара! Попробовали б они нам магару! Мы б
им... 19
-- А как сейчас на пересылках кормят?
-- На челябинской пересылке...
-- На челябинской-новой или челябинской-старой?
-- По вашему вопросу видно знатока. На новой...
-- Что там, по-прежнему ватер-клозеты на этажах экономят, а зэки
оправляются в параши и носят с третьего этажа?
-- По-прежнему.
-- Вы сказали -- шарашка. Что значит -- шарашка?
-- А по сколько хлеба здесь дают?
-- Кто ещ? не ужинал? Вторая смена!
-- Хлеба белого по четыреста грамм, а ч?рный -- на столах.
-- Простите, как -- на столах ?
-- Ну так, на столах, нарезан, хочешь -- бери, хочешь -- не бери.
-- Простите, здесь что -- Европа, что ли?
-- Почему Европа? В Европе на столах белый, а не ч?рный.
-- Да, но за это маслице и за этот "Беломор" мы горбим по двенадцать и
по четырнадцать часов в сутки.
-- Гор-бите? Если за письменным столом сидите, то уже не горбите!
Горбит тот, кто киркой машет.
-- Ч?рт знает, на этой шарашке сидишь, как в болоте -- от всей жизни
отрываешься. Вы слышали, господа? -- говорят, блатных прижали и даже на
Красной Пресне уже не курочат.
-- Масло сливочное профессорам по сорок грамм, инженерам по двадцать.
От каждого по способности, каждому по возможности.
-- Так вы работали на Днепрострое?
-- Да, я у Винтера работал. Я за этот Днепрогэс и сижу.
-- То есть, как?
-- А я, видите ли, продал его немцам.
-- Днепрогэс? Его же взорвали!
-- Ну и что ж, что взорвали? А я взорванный им же и продал.
-- Честное слово, как будто вольный ветер подул! Пересылки! этапы!
лагеря! движение! Эх, сейчас бы до Сов-гавани прокатиться! 20
-- И назад, Валентуля, и -- назад!
-- Да! И скорей назад, конечно!
-- Вы знаете, Лев Григорьич, от этого наплыва впечатлений, от этой
смены обстановки у меня кружится голова. Я прожил пятьдесят два года, я
выздоравливал от смертельной болезни, я дважды женился на хорошеньких
женщинах, у меня рождались сыновья, я печатался на семи языках, я получал
академические премии, -- никогда я не был так блаженно счастлив, как
сегодня! Куда я попал? Завтра меня не погонят в ледяную воду! Сорок грамм
сливочного масла!! Ч?рный хлеб -- на столах! Не запрещают книг! Можно самому
бриться! Надзиратели не бьют зэков! Что за великий день? Что за сияющая
вершина? Может быть, я умер? Может быть, мне это снится? Мне чудится, я -- в
раю!!
-- Нет, уважаемый, вы по-прежнему в аду, но поднялись в его лучший
высший круг -- в первый. Вы спрашиваете, что такое шарашка? Шарашку
придумал, если хотите, Данте. Он разрывался -- куда ему поместить античных
мудрецов? Долг христианина повелевал кинуть этих язычников в ад. Но совесть
возрожденца не могла примириться, чтобы светлоумных мужей смешать с прочими
грешниками и обречь телесным пыткам. И Данте придумал для них в аду особое
место. Позвольте... это звучит примерно так:
"Высокий замок предо мной возник...
... посмотрите, какие здесь старинные своды!
Семь раз обвитый стройными стенами...
Сквозь семь ворот тропа вовнутрь вела...
... вы на воронке въезжали, поэтому ворот не видели...
Там были люди с важностью чела,
С неторопливым и спокойным взглядом...
Их облик был ни весел, ни суров...
Я видеть мог, что некий многочестный
И высший сонм уединился там...
Скажи, кто эти, не в пример другим
Почтенные среди толпы окрестной?.."
-- Э-э, Лев Григорьевич, я гораздо доступнее объясню 21 герру
профессору, что такое шарашка. Надо читать передовицы "Правды": "Доказано,
что высокие настриги шерсти с овец зависят от питания и от ухода."
--------
4
?лка была -- сосновая веточка, воткнутая в щель табуретки. Плетеница
разноцветных маловольтных лампочек, обогнув е? дважды, спускалась молочными
хлорвиниловыми проводами к аккумулятору на полу.
Табуретка стояла в проходе между двухэтажными кроватями в углу комнаты,
и один из верхних матрасов отенял весь уголок и крохотную ?лку от яркости
подпотолочных ламп.
Шесть человек в плотных синих комбинезонах парашютистов привстали у
?лки и, склонив головы, строго слушали, как один из них, бойкий Макс Адам,
читал протестантскую рождественскую молитву.
Во всей большой комнате, тесно уставленной такими же двухэтажными
наваренными в ножках кроватями, больше не было никого: после ужина и часовой
прогулки все ушли на вечернюю работу.
Макс окончил молитву -- и шестеро сели. Пятерых из них схлынуло
горько-сладкое ощущение родины -- устроенной, устоявшейся страны, милой
Германии, под черепичными крышами которой был так трогателен и светел этот
первый в году праздник. А шестой среди них -- крупный мужчина с широкой
ч?рной бородой, был еврей и коммунист.
Льва Рубина судьба сплела с Германией и ветвями мира и прутьями войны.
В миру он был филолог-германист, разговаривал на безупречном
современном hoch-Deutsch, обращался при надобности к наречиям средне-,
древне- и верхне-германским. Всех немцев, когда-либо подписывавших свои
имена в печати, он без напряжения вспоминал как личных знакомых. О маленьких
городках на Рейне рассказывал так, как если б хаживал не раз их умытыми
тенистыми улочками.
А побывал он -- только в Пруссии, и то -- с фрон- 22 том.
Он был майором "отдела по разложению войск противника". Из лагерей
военнопленных он выуживал тех немцев, которые не хотели оставаться за
колючей проволокой и соглашались ему помогать. Он отбирал их оттуда и
безбедно содержал в особой школе. Одних он перепускал через фронт с
тринитротолуолом, с фальшивыми рейхсмарками, фальшивыми отпускными
свидетельствами и солдатскими книжками. Они могли подрывать мосты, могли
прокатиться домой и погулять, пока не поймают. С другими он говорил о Г?те и
Шиллере, обсуждал для машин-"звуковок" уговорные тексты, чтоб воюющие братья
обернули оружие против Гитлера. Из его помощников самые способные к
идеологии, наиболее переимчивые от нацизма к коммунизму, передавались потом
в разные немецкие "свободные комитеты" и там готовили себя для будущей
социалистической Германии; а кто попроще, посолдатистей -- с теми Рубин к
концу войны раза два и сам переходил разорванную линию фронта и силой
убеждения брал укрепл?нные пункты, сберегая советские батальоны.
Но нельзя было убеждать немцев, не врастя в них, не полюбив их, а с
дней, когда Германия была повержена -- и не пожалев. За то и был Рубин
посажен в тюрьму: враги по Управлению обвинили его, что он после январского
наступления 45-го года агитировал против лозунга "кровь за кровь и смерть за
смерть".
Было и это, Рубин не отрекался, только вс? неизмеримо сложней, чем
можно было подать в газете или чем написано было в его обвинительном
заключении.
Рядом с табуреткой, где светилась сосновая ветвь, были сплочены две
тумбочки, образуя как бы стол. Стали угощаться: рыбными консервами (зэкам
шарашки с их лицевых счетов делали закупки в магазинах столицы), уже
остывающим кофе и самодельным тортом. Завязался степенный разговор. Макс
направлял его на мирные темы: на старинные народные обычаи, умильные истории
рождественской ночи. Недоучившийся физик венский студент Альфред в очках
смешно выговаривал по-австрийски. Почти не смея вступить в беседу старших,
таращил глаза на рождественские лампочки круглолицый с просвечивающими, как
у порос?нка, розовыми ушами юнец Густав из Hitler- 23 jugend (взятый в
плен через неделю после конца войны).
И вс?-таки разговор сорвался с дорожки. Кто-то вспомнил Рождество сорок
четв?ртого года, пять лет назад, тогдашнее наступление в Арденнах, которым
немцы единодушно гордились как античным: побежд?нные гнали победителей. И
вспомнили, что в тот сочельник Германия слушала Геббельса.
Рубин, одной рукой теребя отструек своей ж?сткой ч?рной бороды,
подтвердил. Он помнит эту речь. Она удалась. Геббельс говорил с таким
душевным трудом, будто волок на себе все тяготы, под которыми падала
Германия. Вероятно, он уже предчувствовал свой конец.
Обер-штурм-банн-фюрер-SS Райнгольд Зиммель, чей длинный корпус едва
умещался между тумбочкой и сдвоенной кроватью, не оценил тонкой учтивости
Рубина. Ему невыносима была даже мысль о том, что этот еврей вообще смеет
судить о Г?ббельсе. Он никогда не унизился бы сесть с ним за один стол, если
бы в силах был отказаться от рождественского вечера с соотечественниками. Но
остальные немцы все непременно хотели, чтобы Рубин был. Для маленького
немецкого землячества, занесенного в позолоченную клетку шарашки в сердце
дикой беспорядочной Московии, единственным близким и понятным здесь
человеком только и был этот майор неприятельской армии, всю войну сеявший
среди них раскол и развал. Только он мог растолковать им обычаи и нравы
здешних людей, посоветовать, как надо поступить, или перевести с русского
свежие международные новости.
Ища, как бы выразиться подосадней для Рубина, Зиммель сказал, что в
Райхе вообще были сотни ораторов-фейерверкеров; интересно, почему у
большевиков установлено согласовывать тексты заранее и читать речи по
бумажкам.
Упр?к приш?лся тем обидней, чем справедливей. Не объяснять же было
врагу и убийце, что красноречие у нас было, да какое, но вытравили его
партийные комитеты. К Зиммелю Рубин испытывал отвращение, ничего больше. Он
помнил его только что привезенным на шарашку из многолетнего заключения в
Бутырках -- в хрустящей кожаной куртке, на рукаве которой угадывались
споротые нашивки гражданского эсэсовца -- худшего вида эсэсовца. Даже 24
тюрьма не могла смягчить выражение устоявшейся жестокости на лице Зиммеля.
Именно из-за Зиммеля Рубину было неприятно прийти сегодня на этот ужин. Но
очень просили остальные, и было жалко их, одиноких и потерянных здесь, и
отказом своим невозможно было омрачить им праздник.
Подавляя желание взорваться, Рубин прив?л в переводе совет Пушкина
кое-кому не судить свыше сапога.
Обиходчивый Макс поспешил прервать нарастающую схватку: а он, Макс, под
руководством Льва, уже по складам читает по-русски Пушкина. А почему
Райнгольд взял торт без крема? А где был Лев в тот рождественский вечер?
Райнгольд прихватил и крем. Лев припомнил, что был он тогда на
наревском плацдарме, у Рожан, в сво?м блиндаже.
И как эти пять немцев вспоминали сегодня свою растоптанную и
разорванную Германию, окрашивая е? лучшими красками души, так и у Рубина
вдруг разживились воспоминания сперва о наревском плацдарме, потом о мокрых
лесах возле Ильменя.
Разноцветные лампочки отражались в согретых человеческих глазах.
О новостях спросили Рубина и сегодня. Но сделать обзор за декабрь ему
было стеснительно. Ведь он не мог себе позволить быть беспартийным
информатором, отказаться от надежды перевоспитать этих людей. И не мог он
уверить их, что в сложный наш век истина социализма пробивается порою
кружным искаж?нным пут?м. А поэтому следовало отбирать для них, как и для
Истории (как бессознательно отбирал он и для себя) -- только те из
происходящих событий, которые подтверждали предсказанную столбовую дорогу, и
пренебрегать теми, которые заворачивали как бы не в болото.
Но именно в декабре кроме советско-китайских переговоров, и то
затянувшихся, ну и кроме семидесятилетия Хозяина, ничего положительного
как-то не произошло. А рассказывать немцам о процессе Трайчо Костова, где
так грубо полиняла вся судебная инсценировка, где корреспондентам с
опозданием предъявили фальшивое раскаяние, будто бы написанное Костовым в
камере смертников, 25 - было и стыдно и не служило воспитательным целям.
Поэтому Рубин сегодня больше остановился на всемирно-исторической
победе китайских коммунистов.
Благожелательный Макс слушал Рубина и поддерживал кивками. Его глаза
смотрели невинно. Он был привязан к Рубину, но со времени блокады Берлина
что-то стал ему не очень верить и (Рубин не знал), рискуя головой, у себя в
лаборатории дециметровых волн стал временами собирать, слушать и опять
разбирать миниатюрный при?мник, ничуть не похожий на при?мник. И он уже
слышал из К?льна и по-немецки от Би-Би-Си не только о Костове, как тот
опроверг на суде вымученные следствием самообвинения, но и о сплочении
атлантических стран и о расцвете Западной Германии. Вс? это, конечно, он
передал остальным немцам, и жили они одной надеждой, что Аденауэр вызволит
их отсюда.
А Рубину они -- кивали.
Впрочем, Рубину давно пора была идти -- ведь его не отпускали с
сегодняшней вечерней работы. Рубин похвалил торт (слесарь Хильдемут
польщ?нно поклонился), попросил у общества извинения. Гостя несколько
позадержали, благодарили за компанию, и он благодарил. Дальше настраивались
немцы вполголоса попеть песни рождественской ночи.
Как был, держа в руках монголо-финский словарь и томик Хемингуэя на
английском, Рубин вышел в коридор.
Коридор -- широкий, с некрашеным разволокнившимся деревянным полом, без
окон, день и ночь с электричеством -- был тот самый, где Рубин с другими
любителями новостей час назад, в оживл?нный ужинный перерыв, интервьюировал
новых зэков, приехавших из лагерей. В коридор этот выходила одна дверь с
внутренней тюремной лестницы и несколько дверей комнат-камер. Комнат, потому
что на дверях не было запоров, но и камер, потому что в полотнах дверей были
прорезаны глазки -- застекл?нные окошечки. Эти глазки никогда не пригожались
здешним надзирателям, но заимствованы были из настоящих тюрем по уставу, по
одному тому, что в бумагах шарашка именовалась "спецтюрьмой ?1 МГБ".
Через такой глазок сейчас виден был в одной из комнат подобный же
рождественский вечер землячества латы- 26 шеи, тоже отпросившихся.
Остальные зэки были на работе, и Рубин опасался, чтоб его на выходе не
задержали и не потащили к оперуписать объяснение.
В обоих концах коридор кончался распашными на всю ширину дверьми:
деревянными четыр?хстворчатыми под полукруглой аркой, ведшими в бывшее
надалтарье семинарской церкви, теперь тоже комнату-камеру; и двуполотенными
запертыми, доверху окованными железом (эти, ведшие на работу, назывались у
арестантов "царские врата").
Рубин подош?л к железной двери и постучал в окошечко. С противной
стороны к стеклу прислонилось лицо надзирателя.
Тихо повернулся ключ. Надзиратель попался равнодушный.
Рубин вышел на парадную лестницу старинной постройки с разводными
маршами, прош?л по мраморной площадке мимо двух старинных, теперь уже не
светящих, узорочных фонарей. Тем же вторым этажом вош?л в коридор
лабораторий. В коридоре толкнул дверь с надписью: "АКУСТИЧЕСКАЯ".
--------
5